Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

class="p1">И странно, что она прицепилась именно ко мне, а не к Кате, по которой с первого взгляда ясно — она любовница Германа. Наверное, мое «несоответствие» статусу делает ее еще более яростной.

— Да я её имя узнал только вчера! — гаркает Герман.

И мое сердце в груди окончательно лопается, как мыльный пузырь. Тихий, едва слышный хлопок. И внутри — пустота.

Конец игре. «Танюша Герочке» больше не нужна. Правда вскрыта, карточный домик рассыпался.

— Я тебя не понимаю! — продолжает кричать Марго, разводя руками.

И тут Герман резко разворачивается в мою сторону. Его лицо искажено гримасой чистого, несдержанного гнева. Он смотрит на меня, и в его черных от злости глазах нет ни капли той милой растерянности, что была в нем во время нашего поцелуя.

Он смотрит на меня, как на досадную помеху.

— Объясни моей бывшей, что здесь происходит, — сквозь стиснутые зубы, тихо.

Вот и все. Я смотрю на Германа и понимаю.

Наша “история любви” закончилась, так и не начавшись. Я подарила ему мой самый лучший, самый честный поцелуй за последние десять лет.

Но… он все равно принадлежит Марго. Яростной, высокой, красивой Марго. Какая грустная и печальная история. И как сладко я сегодня буду плакать в подушку, проклиная весь мир.

А послезавтра утром я опять встану, приготовлю для Сашки завтрак, накормлю Бусю и погуляю с ней в тоскливом одиночестве. И с чувством проживу эти несколько дней. Я давно не страдала по мужику. Я соскучилась по этой ревности и печали.

А потом вновь у меня начнется обычная, скучная, серая жизнь без каких-либо всплесков эмоций.

Я делаю глубокий вдох, проглатывая подступившие к горлу слезы. Выпрямляю спину. Смотрю несколько секунд на Германа, чьи глаза, все еще черные от гнева и злости, горько усмехаюсь и перевожу взгляд на Марго.

— Все это был обман, — тихо, но очень четко заявляю я. Голос мой звучит чуждо, но он не дрожит. — С самого начала. Я была фальшивкой. Я была приманкой.

В глазах Марго — неподдельное удивление и растерянность. Она действительно поверила в то, что я могу быть любимой женщиной Германа.

Сейчас она никак не может понять и осознать мое признание, что между мной и ее бывшим мужем ничего не было и быть не может. Что я лишь играла роль.

Она не верит. Она не понимает. Она недоумевает. Она в растерянности смотрит на Германа, потом на меня, затем прижимает кулаки к вискам, закрывает глаза и сипло шепчет:

— Ну вы же целовались… Я видела…

Она распахивает глаза. И мрачно, с новой силой, смотрит на меня, будто пытаясь разглядеть правду в моем бледном, испуганном лице.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как на душе становится пусто и холодно. И лгу. В последний раз лгу ради него. Пусть будет счастлив со своей королевой, а мне было достаточно и одного поцелуя.

— Это было… частью сделки, — говорю я, глядя прямо на нее. — Часть обмана. Чтобы вывести тебя из равновесия. Чтобы ты… взбесилась.

33

Татьяна… была фальшивкой? Вся эта история с «новой любовью» — спектакль? Постановка?

Я медленно выдыхаю, заставляя легкие работать, заставляя мозг шевелиться сквозь тупой шок.

Герман.

Этот бесстыжий, бородатый, гениальный урод. Он решил меня… встряхнуть? Напомнить, что я и он были мужем и женой?

Так, по-хамски, по-германовски, вывернув мне душу наизнанку искомой ревностью и унижением, ткнуть носом в то, что мы были родными людьми? Что мы прожили вместе двадцать пять лет жизни, ссор, смеха, ночей, рождений детей, скандалов, страсти, которая выжигала дотла?

Но я видела этот поцелуй.

Я видела, как он прижимал к себе Таню.

Это не была игра. Не была! Я знаю каждую его ухмылку, каждый жест, каждый вздох.

Я видела, как напряглись его плечи, как дрогнули веки, как его большая ладонь вжалась в ее поясницу, будто боялся, что она уйдет.

Это был поцелуй отчаяния, голода, ярости. Я прочувствовала его всем своим нутром, каждой застарелой обидой, каждым невысказанным «вернись».

Но Татьяна говорит, что это была ложь. Игра. Циничный расчет за пять зарплат:

— Я сыграла для Германа его новую любимую женщину за премию размером в 5 зарплат.

И я… я решаю принять ее тихое вранье.

Боже, какая же она жалкая.

«За премию размером в пять зарплат».

Я сама довольно, горько хмыкаю. Звук вырывается хрипло и неуверенно. Значит, мой сын был прав: Герман устроил для всех нас грандиозную провокацию.

Ну что же, мой дорогой, у тебя вышло. Ты вывел меня из себя на все сто. Никогда прежде я не злилась так, как сегодня.

Даже тогда, когда швыряла его дорогущие рубашки из миланского бутика в наш идеальный сад, орала, что он «подлый мерзавец и изменщик», я… играла. Играла в сильную, но уставшую от брака женщину, которой нужен был глоток свободы.

А его возможные измены… они были просто удобным поводом, чтобы вырваться из бытовой рутины, где мы перестали замечать друг друга.

А он… он так легко ушел. Собрал свои рубашки в саду, деловито сложил в чемодан и уехал. Без слов. Без драмы. Значит, ему тоже нужна была эта пауза. Чтобы вспомнить.

Я поднимаю взгляд на него. Он стоит, засунув руки в карманы брюк, его профиль резок и непроницаем в потоках утреннего света из окна. Мой король. Всегда им был. И всегда им будет.

— Ты хочешь меня вернуть? — спрашиваю я, и в моем голосе прорезается тихое, давно забытое кокетство. И самоедство. Я чувствую, как уголки губ сами тянутся вверх.

Краем глаза вижу, как Татьяна торопливо, почти бегом, направляется к двери. Она нервно одергивает воротник своей дешевой блузки, пряча его под пиджаком. Ее движения выдают смущение и злость.

Да, да, проваливай. Ты здесь лишняя. Ты — всего лишь дешевая актриса, от которой нет никакого прока. Ты выполнила свою грошовую роль.

Я делаю шаг к Герману. Каблуки стучат по кафелю. Воздух снова пахнет им — древесиной, кожей, перцем. Моим мужчиной.

Он тяжело вздыхает, глядя на меня. В его карих глазах я читаю не привычную насмешку, а какую-то новую, глубокую усталость.

— Для начала я хотел напомнить, что я был твоим мужем, — говорит он тихо. — Что я был хорошим мужем. Хорошим отцом. И что я любил тебя, Марго.

Сердце сжимается в комок.

О, черт. Эти слова… они бьют точно в цель, в самое незащищенное место, которое я годами прикрывала броней из высокомерия и злости.

Я подхожу к нему почти вплотную. Беру его