Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

— Таня, Мужики — козлы. И наш Герман Иванович — тоже козёл.

Я издаю короткий смешок, который вдруг, предательски, превращается в громкое всхлипывание. Я вся вздрагиваю и ныряю в теплые, уютные объятия Галины Аркадьевны.

И вновь всхлипываю. Из меня вырываются слезы обиды и ревности. Галина Аркадьевна прижимает меня к своей мягкой, как подушка, груди и, как мама, заботливо похлопывает по спине, шепча:

— Ну, ну, тише, тише, тише, Танюшечка…

— Ой, девочки, — вновь всхлипываю я, отстраняюсь от Галины Аркадьевны, пальцами аккуратно смахиваю слезы, смотрю наверх, чтобы остановить новые ручейки, и делаю медленный вдох, чтобы потом выдохнуть тихое признание: — Но целуется Герман Иванович… — Делаю паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, и заканчиваю: — Целуется он классно.

Вот на несколько секунд воцаряется молчание, и я пугаюсь, что сейчас девочки порвут меня на части из-за ревности, но они начинают все дружно, кокетливо смеяться и заливаться краской смущения. Игриво переглядываются.

— Ну хоть кто-то из нас, девочки, этого бородатого козла взял и поцеловал! — Валентина приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. — А то ходит весь такой важный!

— Нос до потолка задирает, — говорит Ира, — даже часто забывает с простыми смертными здороваться. А наша Таня взяла его и поцеловала! Молодец Танька!

Вновь смеются, вновь краснеют и вновь хвалят меня, какая я смелая и решительная женщина. Я вновь смахиваю слезы, но это уже слезы веселья, счастья от этой внезапной женской поддержки.

Но все вдруг резко замолкают. Я вновь напрягаюсь и медленно оглядываюсь.

В нескольких шагах от нашего стола замерла бледная и злая Катя. Она сжимает свои холеные кулачки, и по ее лицу ясно читается злоба и ненависть. Она медленно выдыхает, и ее голос, тихий и острый:

— Где он?

— Ты колпачок от ручки-то нашла? — ехидно спрашивает Галина Аркадьевна.

— Что за колпачок от ручки? — едва слышно спрашивает Валентина.

— Да ползала она под столом Германа Ивановича и искала какой-то колпачок от ручки, — фыркает Галина Ивановна.

Катя заливается густой краской, поджимает губы, а я, найдя в себе силы, мило и очаровательно улыбаюсь ей и говорю:

— Герман Иванович, похоже, вернулся к жене.

Катя медленно распахивает глаза так широко, что мне кажется, ее глазные яблоки сейчас выскочат на кафельный пол кафе и начнут прыгать, как шарики от пинг-понга. Секунда, две, три проходит, прежде чем она как рявкнет, разрывая звенящую тишину столовой:

— Таня, ты обалдела?! Как ты это допустила?! Как ты отпустила Германа с этой стервой?!

35

— Он же старый! — возмущённо вздыхает Ирочка и с громким стуком отставляет пустую чашку с остатками капучино.

Катя рядом с нашим столом поджимает губыю Глаза её красные, на щеках расползлись некрасивые розовые пятна раздражения от слез. Она горько всхлипывает, а после, будто опомнившись, шипит на Иру, полная презрения:

— Ты ничего не понимаешь.

Мы с Галиной Аркадьевной и Валентиной сердито переглядываемся. Если Герман Иванович старый, то и мы тоже — старухи.

Ирочка замечает наши взгляды и слабо улыбается:

— Девочек это не касается. мы всегда молодые и красивые.

Глаза Валентины смягчается, и она переводит строгий взгляд на Катю. Хлопнув по столу ладонями, она тяжело поднимается, отодвигая стул с противным скрежетом по кафелю.

— Ну, Ира, так-то права. Для тебя Герман Иванович староват, раза в два старше. — Она смотрит на заплаканную Катю.

— Вы тоже ничего не понимаете, — Катя вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. — Всем бы быть такими старыми.

Галина Аркадьевна подпирает лицо кулаком и качает головой.

— Тебе бы с ровесниками, Катюш, шашни крутить, а не на мужиков за пятьдесят вешаться.

— Я его люблю! — взвизгивает возмущённо Катя, и губы её предательски дрожат.

Мы с девочками снова переглядываемся.

Что-то во мне щёлкает. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекали ноги от неудобной позы. Подхожу к Кате вплотную, заглядываю в её заплаканное, невероятно красивое и сейчас такое юное, несчастное лицо.

— Любить-то любишь, — говорю я тихо, — но твоя любовь его совершенно не остановила. Что-то подсказвает, что мужикам бабская любовь не нужна им.

Я поправляю ворот её платья, приглаживая мягкую ткань на её худеньких плечах, и убираю шелковистые локоны волос за её аккуратные милые ушки. В каждом моём движении сквозит материнская снисходительность, которую я сама от себя не ожидала.

— Но ты-то ему тоже оказалась не нужна, — не может удержаться Катя от едкого замечания, но голос её слаб.

У женщин моего возраста давно выработался иммунитет к юной наглости. Поэтому я лишь улыбаюсь, широко и как-то даже тепло, придерживая эту дурную Катю за плечи. Она вся напряжена.

— Видишь, Катя, в чём между мной и тобой разница? — говорю я почти шепотом. — Мне от Германа Ивановича, собственно, ничего не нужно. А ты хочешь его удержать. Тебе от него нужны его деньги, его любовь, весь он сам. А мне-то... — я пожимаю плечами, — пусть катится, короче, к бывшей.

После этих слов похлопываю её по плечам, разворачиваюсь на носках своих стареньких туфель и торопливо шагаю к выходу из кофейни.

За спиной слышно, как Галина Аркадьевна что-то с воспитательным тоном бормочет Кате.

Распахиваю стеклянную дверь, и на меня обрушивается гул фойе. Делаю несколько шагов, и замираю в легком недоумении, потому что в главные двери бизнес-центра, заходит мой бывший муж Виктор.

Он меня замечает мгновенно. Его лицо, обычно бледное и усталое, сегодня кажется... другим. Он поднимает руку в приветствии и широко, неестественно для него, улыбается.

Надо сказать, он принарядился сегодня. На нём новые, явно только что отглаженные брюки, белая, почти сияющая рубашка.

И волосы... Волосы аккуратно пострижены и причёсаны. Неужели с утра сходил в парикмахерскую?

Что, блин, происходит?

Я спешно подхожу к бывшему мужу, на ходу нечаянно задев плечом незнакомую женщину в деловом костюме яркого, ядовитого цвета фуксии.

На автомате извиняюсь.

Хватаю Виктора за его худую, костлявую руку и заглядываю в его лицо.

— Что ты тут делаешь?

— И тебе здравствуй, моя дорогая, — говорит он, и в его голосе слышны нотки недовольства. — ты бы хоть поздоровалась для приличия.

Он лезет в задний карман своих новеньких брюк и достаёт потертый кожаный бумажник. Хмыкает.

— Пришёл отдать тебе алименты, о которых ты так всегда громко кричишь. Отдам наличкой.

— Очень интересно, — отвечаю я, скрещивая руки на груди. Чувствую, как на шею наплывает знакомый жар раздражения. — С чего вдруг такая щедрость?

— Я — отец, — Виктор раскрывает бумажник и смотрит на меня