Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

колючая, но в то же время шелковистая мягкость седых волосков. — Вы, вроде бы, взрослый мальчик, — я вглядываюсь в его удивлённые, внезапно потерявшие надменность глаза, — а всё ещё верите в то, что женщине можно приказать не влюбляться?

Я чувствую, как под моей ладонью его щека напрягается. Его глаза сужаются, но зрачки расширяются.

— Вы такой, — я улыбаюсь, широко и открыто, чувствуя, как по спине бегут уже не мурашки обиды, а мурашки азарта, — наивный пирожочек. В свои пятьдесят.

23

Гордо вскинув подбородок, я вхожу в приёмную Германа. Воздух здесь прохладный, пахнет дорогим цветочным освежителем и едва уловимым ароматом кофе — тем самым, сортовым, который обожает Герман.

Мои каблуки отбивают чёткий, властный стук по глянцевому паркету, заставляя Катюшу за своим стеклянным столом встрепенуться, как мышонок, почуявший кошку.

Она встает и закрывает собой дверь, которая ведет в кабинет Германа.

Я останавливаюсь перед ней и медленным, презрительным взглядом окидываю её с ног до головы.

Бледная. Вся какая-то напряжённая. Стоит, замерев, и смотрит на меня широкими, слишком красивыми глазами.

Непростительно хороша собой. Молодая, сочная, фигуристая. Не иначе, как Герман нанимал её, ориентируясь не на резюме, а исключительно на ее выразительные физические параметры.

Кивком головы я приветствую ее.

Очень странно. Если он и впрямь затеял нечто серьёзное с той… замухрышкой Татьяной, то зачем ему под боком эта вертихвостка?

Любой адекватный мужчина, вступая в новые отношения, первым делом избавляется от прежних любовниц. А Катя — точно его любовница. Слишком уж она уверена в своей красоте, слишком вызывающе выглядит даже в этой стерильной офиссной атмосфере.

— Доброе утро, — пищит она, и в её голосе — фальшивая вежливость, от которой воротит.

Она поправляет на животе ткань своего обтягивающего платья и распрямляет плечи, пытаясь казаться выше. Я замечаю, как в её больших, искусно подведённых глазах пробегает то самое женское презрение, которое я сама видела в зеркале тысячу раз. Дешёвка. Она мне не соперница.

Я лишь хмыкаю в ответ на этот глупый девичий выпад.

«Да я тебя, милочка, с потрохами сожру и даже не поперхнусь», — мысленно обещаю я ей и делаю несколько уверенных шагов в её сторону, нарочито повиливая бёдрами.

По-хозяйски, с таким видом, будто это мой законный стол, я кладу свой узкий бархатный клатч на её идеально чистый рабочий стол. Смотрю на неё свысока, буквально физически ощущая себя альфа-самкой в этом пространстве. Она не выдерживает моей женской уверенности и тупит взгляд, разглядывая какой-то невидимый соринку на столе.

— Герман у себя? — строго и тихо спрашиваю я, не спуская с неё взгляда.

— Да, Герман Иванович у себя, — шёпотом, почти с обречённостью, отвечает Катя и медленно, почти нехотя, отходит в сторону, пропуская меня к тяжёлой дубовой двери.

Её плечи слегка опускаются. Она признает свое поражение передо мной.

Я сегодня в себе невероятно уверена. Это чувство разливается по телу тёплой волной, согревая изнутри.

С утра пораньше я устроила себе настоящий спа-день: маникюр с безупречным лаком, укладка, от которой волосы лежат будто отлитые из шёлка, расслабляющий массаж и макияж от лучшего визажиста города.

Я выгляжу на все сто, и я это знаю. Каждый мой движение отточен и полон грации.

Мое платье… алое, как кровь, как страсть.

Оно подчёркивает каждую линию моей статной фигуры. Он это оценит. Обязательно оценит.

И губы… Губы я накрасила ярко-красной помадой.

Он любит красный цвет. Он говорил, что в красном я — опасная стерва и неотразимая львица.

Сегодня я снова намерена напомнить, что когда-то я была его львицей.

Конечно, я скажу, что заглянула по важному вопросу. По тому самому, который должен был быть обсуждён вчера на ужине, но из-за присутствия той противной чужой женщины пришлось его отложить.

Я попрошу у него помощи в реализации нового проекта, который планирую запустить через пару месяцев.

Проекта, разумеется, не существует, и чётких планов у меня тоже нет, но это и неважно. Герман не станет вникать в детали.

Он будет загипнотизирован алым шелком, глубоким вырезом, в котором угадывается тень моей груди, и этими самыми губами, такими знакомыми и манящими. На то и расчёт. Важно зацепить его, дать ему искру надежды, что я готова подпустить его ближе, раз прошу о помощи. Мужчины это обожают — чувствовать себя сильными и нужными, крутыми самцами, способными решить любую проблему.

Я позволю Герману опять почувствовать себя моим рыцарем. Моим королем. Моим Герочкой. От этой мысли по телу разливается приятная теплая дрожь.

Да, я долго его мурыжила. Мама права. Немного заигралась в обиженную принцессу.

А я — королева, а королевы всегда возвращают то, что им принадлежит.

Я позволю Герману опять почувствовать себя моим рыцарем. Моим королем.

Я подхожу к двери, и мои пальцы сжимают холодную бронзовую ручку.

— Но Герман Иванович там не один, — тихо, почти виновато, выдаёт Катя.

Я резко оборачиваюсь, вскидывая идеально выщипанную бровь.

— А с кем же?

Катя снова стыдливо отводит глаза и жуёт губу, смазывая дорогой блеск. Я хмурюсь, чувствуя, как между лопаток напрягаются мышцы от нехорошего предчувствия. Медленно, почти бесшумно, нажимаю на ручку. Тяжёлая дубовая дверь с глухим щелчком подаётся внутрь.

Открываю дверь.

А там…

24

Моя ладонь все еще прижата к щеке Германа, и я чувствую, как под пальцами слегка напрягается его скула.

Я не убираю руку. Вместо этого я медленно поднимаю вторую и прижимаю ее к его другой щеке, зажимая его бородатое, удивленное лицо в своих теплых ладонях.

Он такой пупсик сейчас. Бородатый седой пупсик.

Герман замирает. Его густые брови взлетают так высоко, что, кажется, вот-вот сроднятся с линией волос. А его зрачки… Боже правый, его зрачки снова расширяются, поглощая радужку, и в них уже почти не остается насмешливости, только молчаливое, мужское недоумение.

Очаровательный недоуменный мужик, который, похоже, еще не встречал от женщины смелости и честности.

Я медленно выдыхаю воздух, который до сих пор застрял у меня в груди колючим комом.

— Я влюбилась, — говорю я тихо и начистоту. И сама улыбаюсь этому признанию, слегка прищурившись. — Не буду отрицать. А как, скажи на милость, не влюбиться, Герман Иванович?

Он молчит, и я продолжаю, моя улыбка становится горше, но я не отпускаю его лицо.

— Сильный. Властный. Богатый, — медленно, с горьковатой усмешкой перечисляю я, мягко сжимая его скулы в своих ладонях. — Красивый. Вы все это о себе, Герман Иванович, сами прекрасно знаете. Оттого вы такой весь самодовольный и высокомерный.

Мой