Игры Ариев. Книга вторая - Андрей Снегов

— Прости меня, — шепнул я ему на ухо, чувствуя, как обмякает мертвое тело в моих руках.

Эта фраза была малостью в сравнении с тем, что я сделал. Но ничего другого я предложить не мог. Прощения за убийство не бывает, есть только принятие его неизбежности.

Рунный купол погас, и какофония звуков обрушилась на меня, словно лавина. Кровожадные вопли, восторженные возгласы, требования реванша. Кадеты превратились в многоликого хищника, питающегося чужими страданиями. Я старался не смотреть на другие арены, где решались чужие судьбы, но кошмарная реальность настойчиво пробивалась сквозь мои попытки абстрагироваться от происходящего.

Я опустил тело Игоря на черные камни, закрыл ему глаза, выпрямился и взглянул на Свята. То, что я увидел в его взгляде, было хуже любого приговора. В нем читалась не ненависть, не гнев — а глубокая, всепоглощающая печаль. Его глаза словно отражали мою душу, и я видел в этом отражении обретающую силу Тварь.

Я вышел из круга на неверных ногах. Руны на моем запястье пульсировали, словно празднуя очередную победу. Но для меня это была не победа. Это было еще одно поражение в войне за сохранение человечности.

Я посмотрел на свои руки, покрытые кровью Игоря Савостинского. Кровью друга моего друга. Кровью еще одного молодого воина, чья жизнь оборвалась из-за чудовищной системы, которую мы принимали как должное.

Впереди были недели, месяцы Игр. Новые убийства, новая кровь, новые Руны. И с каждым шагом по этому пути я буду все дальше уходить от того, кем был когда-то. Останется ли во мне что-то, кроме хищника по фамилии Псковский, рожденного для убийств?

Это был риторический вопрос. Мой путь был предопределен в момент рождения, и свернуть с него уже невозможно. Я должен идти вперед, убивая и изменяясь, превращаясь в то существо, которое требовала Империя. Которое требовала война с Тварями. В существо, которым я был обязан стать для достижения своей цели — мести Апостольному Роду Псковского.

И пусть Единый смилуется надо мной, когда я дойду до конца этого пути и увижу в зеркале то, во что превратился.

Глава 8

С первого взгляда

Ночь опустилась на лагерь подобно исполинскому чудовищу — медленно и неотвратимо, беззвучно пожирая последние лучи заката. Тьма стекала с вершин деревьев густыми потоками, заполняла низины и пустоши, просачивалась между палатками, обволакивала хлипкие деревянные изгороди. Ее дыхание веяло холодом, колким и острым, как стальное лезвие.

Я сидел у костра, наблюдая за гипнотическим танцем пламени. Языки огня извивались и трепетали, словно живые существа, пытающиеся вырваться из плена горящих поленьев. Их отблески играли на моих руках, и мне мерещилось, что это кровь — кровь тех, кого я уже убил, и тех, кого мне предстояло убить на моем пути к свершению обета мести.

Хруст веток за спиной резко выдернул меня из размышлений. Я не обернулся — третья руна давала обостренное восприятие опасности, а приближающийся человек не излучал угрозы. Турисаз на моем левом запястье слабо мерцала в такт биению сердца.

— Где тебя носит? — беззлобно проворчал я и только потом повернул голову.

В колеблющемся свете костра стоял Ростовский. Пламя выхватывало из темноты его атлетическую фигуру, вычерчивая резкий профиль лица. Оранжевые всполохи играли на скулах, отражались в глазах и превращали их в два темных омута с плавающими в глубине огнями.

— Сегодня тебя прикрою я, — сказал княжич, подходя ближе. Он двигался с плавной грацией хищника, словно большой волк, вышедший на ночную охоту. — Свят попросил его подменить.

Я постарался сохранить лицо бесстрастным, но в груди болезненно кольнуло. Вот так, значит. Теперь Свят избегает меня и присылает вместо себя другого. После того, как я убил на арене его школьного товарища, мы отдалялись друг от друга как две галактики в расширяющейся вселенной.

— Присаживайся, — я пожал плечами и подвинулся, освобождая место на бревне.

Я намеренно говорил спокойно, не показывая, как сильно задел меня поступок Свята. Не хотел выглядеть слабым, даже в такой малости.

— Спасибо, — Ростовский опустился рядом, и некоторое время мы молча смотрели на танцующие языки пламени.

Неловкая пауза затягивалась, но говорить мне не хотелось. Да и не о чем было — все, что касалось работы с командой, мы обсуждали каждый день на тренировочной поляне, разбирая ошибки и составляя планы. Сближение через откровенность? Не на Играх. Не с Ростовским, за каждым словом которого могла скрываться ловушка, а за каждым жестом — удар в спину.

— Ты принимаешь убийства слишком близко к сердцу, — тихо произнес Юрий, нарушив молчание. Его голос звучал удивительно мягко, почти по-отечески, словно он был наставником, а не конкурентом в смертельной игре. — Это деструктивно и даже опасно для психики.

Я повернулся к нему, изучая выражение лица парня. В неровном свете костра оно казалось вырезанным из старой кости — с резкими, угловатыми чертами, но не лишенными своеобразной красоты. Глаза Ростовского, темные и глубокие, отражали пламя, но за этим отражением таился холодный расчет и безудержная жажда жизни.

— Зато ты убил того парня без колебаний! — я парировал, не позволяя мягкости Ростовского усыпить мою бдительность.

Я помнил, как хладнокровно Юрий зарезал кадета из своей команды только для того, чтобы получить вторую Руну. Помнил его актерскую игру, с помощью которой он прикрывал обман.

— Ты ошибаешься, это далось мне нелегко, — возразил Ростовский. — Но он сам попросил меня об этом — хочешь верь, хочешь нет! Отличие между нами лишь в том, что ты убиваешь в рамках правил, а я — нарушая их. Но результат один и тот же — кадеты гибнут, а мы получаем свои Руны!

Ростовский внезапно подался вперед, схватил меня за плечи и требовательно развернул к себе. Его пальцы впились в мои мышцы с неожиданной силой — Руны давали ему мощь, которую невозможно было недооценивать.

— Я не ударю в спину! — заявил он, пристально глядя мне в глаза. — И не предам, пока действует наш уговор!

Наши лица оказались так близко, что я чувствовал его горячее дыхание на своей коже. В голосе Юрия звучала странная, почти болезненная искренность, которая больше подходила исповедующемуся грешнику, чем прагматичному участнику Имперских Игр. Казалось, для Ростовского эти слова значили больше, чем просто союз двух чистокровных ариев.

— А если мы окажемся на