Игры Ариев. Книга вторая - Андрей Снегов

А я продолжал стоять, глядя ей вслед, и не мог избавиться от ощущения, что что-то изменилось. Во мне. В мире вокруг. Во всем.

Если любовь с первого взгляда существует, то это, определенно, была она. И хуже времени и места для подобного чувства нельзя было придумать.

Глава 9

Выбор не мальчика, а мужа

Рассвет разгорался над лесом медленно и неохотно, словно костер, в который забыли подкинуть дров. Бледно-золотистые лучи солнца пробивались сквозь плотную листву, превращая капли росы в россыпь крохотных бриллиантов. Воздух был чист и свеж, как вода из горного ручья — такой бывает только на границе ночи и дня, до того, как люди успевают испортить его своим присутствием.

Я бежал, возвращаясь в лагерь, и тело двигалось легко, почти без усилий — три Руны давали невероятную выносливость. Под ногами пружинил мягкий ковер из хвои, чавкала подсохшая после ночного дождя земля. Руны реагировали на мои эмоции, пульсируя на запястье в такт сердцебиению. Обычно это означало опасность, но сейчас причина была иной.

Ночь выдалась необычной и волнующей. Если бы несколько дней назад мне сказали, что я спасу девушку, которая пришла убить меня за смерть брата, я бы лишь усмехнулся. Но жизнь на Играх Ариев не подчиняется привычной логике — она следует своим законам, диким и непредсказуемым, как река в половодье.

Лада. Ее имя незваным призраком скользило в моих мыслях, вытесняя планы, стратегии и тактические схемы. Ее глаза, так похожие на глаза Алекса, но без агрессии и привычной насмешливости. Ее голос, тихий и мелодичный даже в гневе. Ее тело…

Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Воспоминания о ее обнаженной фигуре в лунном свете были слишком опасны. Чувства — слабость, недопустимая роскошь на Играх Ариев, и любовь — худшая из них, самая опасная и разрушительная. А слабость здесь оплачивается только одной монетой — кровью.

Лагерь встретил меня привычной тишиной раннего утра. Рог еще не прозвучал, и большинство кадетов спали, восстанавливая силы перед новым днем, который обещал быть не менее изнурительным, чем все предыдущие.

Часовые, которые должны были нести вахту у ограды, дремали, привалившись к деревянным столбам. Нарушение дисциплины, достойное наказания, но сегодня я был благодарен их беспечности. Пересекая территорию, я старался двигаться бесшумно — лишние вопросы о ночных вылазках были ни к чему.

Я быстро добрался до нашей импровизированной душевой. Здесь, под струями ледяной воды, смывая с себя пот, грязь и кровь — свою и Тварей, я наконец позволил себе вернуться к воспоминаниям о ночной встрече.

В памяти всплыл момент, когда клинок Лады уперся мне в горло, а в ее глазах читалась решимость, смешанная с сомнением. И странное чувство, которое я испытал, когда сам приставил лезвие к своей груди. Не смертельная тоска, не отчаяние — а что-то сродни освобождению. Словно в тот момент я сделал выбор, который вернул мне частичку утраченной человечности.

Я открыл кран на максимум, и вода обрушилась на голову, смывая не только грязь, но и непрошеные мысли. Руны требовали ясности сознания и холодной решимости, а не романтического тумана в голове.

Ледяные струи стекали по спине, смывая не только грязь, но и эмоциональный сумбур, который мог помешать принятию правильных решений. Правильных — значит жестоких. За последние две недели я усвоил эту истину крепче, чем все уроки школьных наставников.

Наскоро вытершись, я надел чистую одежду и вышел на улицу. Восточный горизонт окрасился в нежно-розовый цвет, предвещая ясный и солнечный день. В воздухе стоял тот особый предрассветный покой, который бывает только в короткие минуты между окончанием ночи и началом нового дня.

Свят ждал меня, опершись на изгородь и глядя в темную глубину леса — подтянутый и удивительно бодрый для столь раннего часа.

— Сколько? — спросил он и бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то вроде профессионального интереса.

— Достаточно, — уклончиво ответил я.

Говорить о встрече с Ладой не хотелось — это было слишком личным. Чувства и эмоции на Играх — слабость, которую соперники могут использовать против тебя. И Свят — не исключение, особенно после того, как я убил на арене его одноклассника.

— Никогда не думал, что скажу это, — признался я. — Убийство Тварей успокаивает. Наедине с ними все снова становится простым. Они — враги, мы — защитники. Никаких полутонов, никаких компромиссов.

— Я был с Вележской прошлой ночью, — внезапно произнес Свят, и его лицо осветила улыбка — такая широкая и открытая, какой я не видел с того дня, когда мы только познакомились.

— Знаю, — ответил я, невольно вспомнив направленный на меня взгляд Ирины. — Видел вас в лесу.

— Что⁈ — Свят подскочил так резко, что едва не сломал изгородь. — Ты за нами следил⁈

— Случайно наткнулся, — я позволил себе едва заметную улыбку. — Искал Тварей, а нашел вас. Двух зайцев одним выстрелом.

Лицо Тверского постепенно меняло цвет — от бледного до пунцово-красного. Его смущение было настолько очевидным, что я не смог не рассмеяться.

— Ты все видел? — наконец выдавил он.

— Не все, — отмахнулся я. — Но достаточно, чтобы понять, что вы не грибы собирали.

— Эй, да ты ревнуешь! Признайся!

— Нет, — ответил я слишком поспешно. — Просто рад за тебя.

— Врешь, — Свят покачал головой. — Ты ей отказал, а теперь жалеешь. Не пытайся меня убедить в обратном — я тебя насквозь вижу!

Его слова задели за живое. Пожалуй, он был прав — часть меня действительно ревновала. Но не к Вележской. К нему — к тому, что он все еще мог позволить себе чувства, радость, привязанность. К тому, что даже здесь, в аду, он все еще оставался человеком.

Я схватил его за шею и взъерошил короткие волосы, как когда-то делал со своим младшим братом. Свят рассмеялся — заливисто и счастливо, как беспечный подросток, а не как двурунный боец.

— Сколько? — спросил я с наигранным восхищением.

Тверской ничего не ответил, но судя по горделивому взгляду и самодовольной улыбке, ему было, чем похвастаться. Я невольно вспомнил, как выглядела Вележская, сидящая верхом на Святе, ее струящиеся по спине волосы, ее запрокинутая голова, блики лунного света на ее коже…

Тряхнул головой, отгоняя видение. Я не скажу Святу, что Вележская использует его, чтобы отомстить мне за отказ. У меня язык не повернется. Я не