Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

Эдвард предложил ехать в его карете. Она была под стать утру: добротная, темная, пахнущая внутри старой кожей и пылью. Мы тронулись, и Морган-холл медленно поплыл назад, растворяясь в тумане.

Две мили пролетели незаметно, и вскоре за очередным поворотом, на самом гребне холма, показалась церковь Святого Петра. Приземистая, нормандской кладки, с квадратной башней, она выглядела как часть самого холма, вросшая в землю за сотни лет. Погост вокруг неё зарос высокой травой, в которой серые надгробные плиты тонули по самые буквы, словно стараясь окончательно скрыть имена тех, кто под ними лежал. Карета остановилась у самых ворот, и в воцарившейся тишине скрип тормозов прозвучал неожиданно резко.

У ограды уже теснились экипажи: вороные в черных попонах, громоздкий катафалк с гербом Сандерсов и несколько наемных карет, чья потрепанная позолота плохо сочеталась с торжественностью момента. Людей собралось больше, чем того требовали приличия — Лондон и Кент прислали своих соглядатаев. Сквайры в тесных сюртуках, управляющие, пара-тройка кредиторов Колина, явившихся, вероятно, убедиться, что должник действительно не встанет. У входа замерли нанятые плакальщики. Ветер лениво шевелил длинный креп на их шляпах и полы черных плащей, но сами они стояли неподвижно, сжимая в руках обмотанные трауром жезлы и смотрели в землю, демонстрируя безупречную скорбь, которая стоит ровно пять шиллингов в час.

Мать я увидела сразу.

Миссис Морган стояла в окружении дам, чьи лица выражали ту степень сочувствия, которая граничит с наслаждением от чужой беды. Платок она держала у губ — не слишком высоко, чтобы не скрывать глаз, и не слишком низко, чтобы жест не терял трагизма. Заметив наш экипаж, она замерла. Лицо её дрогнуло, последовал короткий, выверенный вскрик, и маменька начала оседать на руки соседок.

— Катрин! — донеслось до меня, едва я ступила на гравий. — О, несчастное дитя! Моё сердце разрывается, видя тебя в этом горестном облачении… Овдоветь в столь нежные годы!

Я подошла и взяла её за руки. Ладони у маменьки были сухими и цепкими, вовсе не как у человека, готового лишиться чувств.

— Успокойтесь, маменька.

— Как я могу! — она всхлипнула, мельком проверяя, достаточно ли близко стоят Партриджи. — Видеть свою плоть и кровь в столь страшных обстоятельствах… О, этот безжалостный рок!

— Мать, довольно, — голос Эдварда прозвучал сухо и веско.

Этого короткого окрика хватило, чтобы маменька мгновенно обрела равновесие. Она выпрямилась, поправила чепец и, опершись на сына, позволила отвести себя к скамьям под старыми вязами. Там она заняла подобающее место в центре группы соболезнующих, перейдя от стенаний к тихому, статусному горю, которое куда больше шло к её новому платью.

Пока Эдвард устраивал мать на скамье, ко мне подошел полковник Тэтчер. Тот самый, о чьих странностях матушка писала с таким упоением, нынче выглядел на диво собранным. Старый военный мундир, вычищенный до блеска, сидел на нем как панцирь, а выцветшие глаза смотрели остро и прямо.

— Леди Сандерс, — он коротко, по-солдатски кивнул, коснувшись полей шляпы. — Примите почтение. Скверное дело, когда уходят молодыми…

— Благодарю вас, полковник, — ответила я. — Ваше присутствие здесь много значит для семьи.

— Хм, — он неопределенно хмыкнул, перехватывая трость. — Присматривайте за тылами, миледи. В Лондоне сейчас дуют нехорошие ветры. Если понадобится старый солдат, который не задает лишних вопросов, вы знаете, где меня искать.

Он отступил, уступая место леди Баркли. Она плыла по гравию, словно фрегат под полными парусами, в облаке черного крепа и аромате тяжелых, душных духов. Её лицо, затянутое в тонкую вуаль, напоминало застывшую маску из слоновой кости.

— Дорогая Катрин, — произнесла она, и её низкий и тягучий голос, заставил маменьку на скамье вздрогнуть и немедленно выпрямиться. — Мы все глубоко потрясены. Такая внезапная кончина… и в столь… деликатный момент вашего бракоразводного процесса.

Она коснулась моей руки кончиками пальцев в тонкой лайковой перчатке.

— Вы очень внимательны, леди Баркли, — я выдержала её взгляд, не моргнув.

— Слухи — это сорняки, — продолжала она, понизив голос до доверительного шепота, который, впрочем, прекрасно долетал до первых рядов скамей. — Говорят, ваш американский родственник уже распоряжается в Роксбери-холле. Мистер… Генри, кажется? Мужчины из колоний бывают столь стремительны в делах наследства. Вы уже имели удовольствие составить о нем мнение?

— Мистер Сандерс исполняет свой долг перед семьей, — ответила я максимально обтекаемо. — Как и все мы сегодня.

Леди Баркли едва заметно сузила глаза, явно неудовлетворенная моей уклончивостью. Она открыла было рот, чтобы задать следующий вопрос, наверняка о Ньюгейте или Бентли, но в этот момент двери церкви со скрипом распахнулись.

Викарий уже стоял на пороге, его черная сутана казалась темным провалом на фоне светлеющего неба. Он поднял молитвенник, давая знак.

— Кажется, нас приглашают войти, — произнесла я, слегка склонив голову.

Леди Баркли поджала губы, но правила игры не позволяли ей продолжать расспросы у самого входа в дом Божий. Она величественно кивнула и, шурша тяжелыми юбками, двинулась к дверям. За ней потянулись остальные, и тихий шепот толпы мгновенно сменился гулким эхом шагов по каменным плитам нефа…

Внутри пахло старым воском, сырым камнем и полевыми цветами, чье свежее благоухание казалось здесь почти неуместным. Свет пробивался сквозь узкие витражи косыми цветными полосами. Синие, красные и желтые пятна лежали на полу, не смешиваясь между собой, словно даже солнце в этом приходе соблюдало строгую иерархию. Скамьи заполнялись быстро и с особой, выверенной тишиной, какая бывает лишь на похоронах, когда каждый боится скрипнуть половицей раньше соседа.

Гроб на катафалке перед алтарем выглядел массивным. Тройной, как и полагалось виконту: красное дерево, свинец, дуб. Серебряные накладки тускло поблескивали в свете высоких свечей, воск с которых стекал в поддоны с мерным, едва слышным стуком.

Я подошла к краю.

Колин лежал в темном сюртуке, сцепив пальцы на груди. Смерть стерла с его лица вечную надменную гримасу, оставив лишь правильные, красивые и совершенно пустые черты. Он казался манекеном, на который надели его имя и титул. Я смотрела на него ровно столько, сколько требовал протокол, убеждаясь в главном: он действительно мертв, и вернулась на своё место.

Служба тянулась бесконечно. Викарий читал положенные тексты, хор пел положенные псалмы, а маменька всхлипывала в платок с безупречными интервалами. Я сидела, глядя в спину Эдварду, и думала о том, насколько публичным делом является смерть в этом