Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

Когда эхо последнего «Аминь» затихло под сводами, ко мне потянулась вереница соболезнующих. Рукопожатия были либо слишком вялыми, либо излишне крепкими. Управляющий соседним поместьем ограничился коротким поклоном, лондонский приятель Колина выдавил дежурную фразу о «невосполнимой утрате», уже поглядывая на часы. Я принимала эти знаки внимания как неизбежную пошлину, пока поток людей не вынес нас обратно на паперть.

Там, в тени портала, меня догнал Генри Сандерс.

— Леди Сандерс, — он негромко окликнул меня, вынуждая замедлить шаг. — Полагаю, сейчас самый подходящий момент обсудить практические стороны. Ваша вдовья доля — вопрос решенный. Я намерен обеспечить её в полном объеме. Достойно.

Я остановилась и посмотрела на него. Из-за вуали его лицо казалось еще более непроницаемым.

— Мистер Сандерс, поместье обременено долгами, которые превышают его стоимость. Выделить вдовью долю при подобных обстоятельствах — это весьма расточительно.

— Это моя забота, — его губ коснулась улыбка, которую я начинала опасаться. — Всё будет улажено. Вам не о чем беспокоиться.

Он произнес это с такой уверенностью, будто долги Колина были для него не катастрофой, а мелкой бухгалтерской ошибкой, которую он уже исправил в уме.

— Вы планируете вскоре вернуться в Америку?

— Не в ближайшее время. Здесь слишком много дел, требующих личного присутствия. — Он чуть прищурился на свет. — К слову, перед отъездом в Кент я встретился в Лондоне с лордом Бентли. Мы достигли соглашения относительно земель Лонг-Эйкр. Я намерен вернуть их семье и погасить все обязательства Колина в полном объеме.

— Это… верный путь к восстановлению положения рода Роксбери, — произнесла я, слегка изменив тон.

За этим щедрым жестом я видела безупречно разыгранный дебют. Погашение долгов Колина было идеальным входным билетом: явившийся из колоний кузен, который первым делом закрывает позорные счета покойного виконта и возвращает утраченные владения, станет «своим» в Уайтхолле быстрее любого наследника по прямой линии.

Его истинные цели оставались для меня загадкой, но цена вложения была очевидна. Статус английского виконта и законное место в Палате лордов — бесценный ресурс для лоббирования любых торговых интересов… или шпионажа? Тень Ричарда Форда всё еще стояла за моей спиной, добавляя вопросам веса, а догадкам — опасной отчетливости.

— Это единственный путь, — тихий голос Генри прервал мои мысли. — Если хочешь, чтобы тебя слушали, сначала нужно сделать так, чтобы тебе не могли ничего предъявить.

— Понимаю, — я коротко кивнула, принимая его прямоту. — Безупречность — это самая дорогая броня в Лондоне. Желаю вам успеха в её приобретении, мистер Сандерс.

Мы раскланялись. Процессия уже тронулась в сторону дальнего края погоста, к разверстому зеву семейного склепа. Генри пошёл следом, я же повернулась и пошла к карете Морганов.

На погребении я решила не присутствовать. Обязательства перед живыми были исполнены, а мертвым моя компания уже не могла ни повредить, ни помочь.

Обратно ехали вчетвером. Маменька заняла почетное место у окна, первым делом расправив юбки так, словно ей не хватало пространства целой кареты. Её голос — чуть надтреснутый, но всё еще неутомимый — принялся заполнять тишину, вытесняя дорожные звуки. Это был ровный, усыпляющий поток слов; со временем он начинал звучать почти успокоительно, как монотонный стук дождя по кожаной крыше экипажа.

Она говорила, не глядя на нас, а лишь изредка поправляя набалдашником зонтика складку на колене Мэри. Сначала досталось викарию: человек он, безусловно, достойный, но служба вышла непростительно короткой. Маменька припомнила отца Келли, который в своё время умел растянуть прощание на два часа, вкладывая в каждое «упокой» столько чувства, что к концу проповеди рыдали даже конюхи у входа.

Затем она переключилась на миссис Партридж. Маменька с ювелирной точностью разобрала убогость её шляпки, заметив, что черные ленты на ней явно знавали лучшие времена и были перелицованы как минимум дважды. Досталось и сестрам Гилл — маменька нашла их сочувствие «излишне суетливым», а аромат нафталина, исходивший от их мантилий, — оскорбительным для столь торжественного собрания. Даже миссис Фробишер, чьё новое богатство обычно заставляло соседей помалкивать, была упомянута вскользь как «особа, путающая количество кружев с качеством воспитания».

При каждом повороте кареты маменька едва заметно покачивалась, не теряя ни ритма речи, ни безупречной осанки. В этом движении было нечто механическое, доведенное до автоматизма десятилетиями светских сражений. Наконец, выдержав паузу и дождавшись, пока колесо угодит в очередную выбоину, она переложила платок из одной руки в другую и перешла к главному.

— Генри Сандерс… — она задумчиво прижала платок к губам. — Странный молодой человек. Говорит по-английски без малейшего акцента, что похвально для колониста, и держится очень прямо, почти как военный. Хотя на военного он всё же не похож — слишком много в нем какого-то… беспокойства.

Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Катрин, дорогая, я много размышляла над твоим положением. Потеря мужа — это испытание, каким бы этот муж ни был. И мой долг как матери — быть рядом с тобой в эти трудные дни. Я полагаю, мне следует поехать с тобой в Лондон.

Я медленно повернула голову. Воздух в карете, пропитанный ароматом маменькиных духов и запахом сырой шерсти от наших платьев, вдруг стал удивительно тесным.

— Маменька, это совершенно излишне. В Лондоне сейчас много суеты, которая вам не придется по нраву.

— Ты так говоришь, потому что не хочешь меня обременять, — она покачала головой с той снисходительной нежностью, которая всегда предвещала захват территории. — Но я прошла через это, Катрин. Я знаю, как холодны стены дома, когда из него выносят хозяина. Тебе нужна рядом женщина, которая поддержит, которая…

— Лидия писала, — негромко произнес Эдвард.

В карете стало тихо. Слышно было только, как скрипят рессоры и хлюпает грязь под колесами. Маменька повернулась к сыну с выражением человека, которого прервали на самой важной ноте.

— Что? — переспросила она.

— Лидия писала из Нортумберленда, — повторил брат, не поворачивая головы от окна. — Жалуется, что слуги не слушаются, хозяйство идёт из рук вон плохо. Мистер Грантэм совершенно не понимает, как ей помочь, а там суровый климат, она не привыкла. — Он наконец перевел взгляд на мать. — Думаю, вы там нужнее, маменька. Долг перед беспомощной дочерью превыше лондонских визитов.

Маменька открыла рот, закрыла, снова открыла и принялась вертеть платок с удвоенной скоростью. Она понимала, что её только что очень ловко отрезали от