Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Михаил Иванович Крутихин

не взял, да и взять не мог. Все драгоценности короны испокон века хранятся в подвалах Национального банка и демонстрируются публике. Ими обеспечивается часть национальной валюты Ирана. Шах получал трон, корону и прочие регалии под расписку не больше, чем на сутки — для проведения торжественных мероприятий.

Личное состояние шаха и его семьи на момент бегства из Ирана составляло не более сорока миллионов долларов. Его резиденция в Ниаваране в подметки не годилась какой-нибудь подмосковной вилле нынешнего нового русского. Кстати, и самолет свой вместе с экипажем шах отослал из Египта обратно в Тегеран.

Главные обвинения шаху иранцы предъявляли не за накопление личных богатств, а за создание ужасного аппарата преследований инакомыслия. Печально известная служба САВАК была создана в 1950-е годы с американской помощью, и ее первый директор Теймур Бахтияр быстро заслужил в народе репутацию палача. В начале 60-х голов шах уволил Бахтияра и заявил, что положил конец практике пыток. Когда один из журналистов спросил шаха в 1976 году о насилии над противниками режима, тот ответил: «В старом смысле: выкручивание рук и так далее — нет. Сегодня имеются интеллигентные способы допросов». Эти «интеллигентные» способы включали, по рассказам бывших узников, изощренные психологические пытки.

Еще одно расхожее обвинение в адрес шаха — предательство родины путем передачи Ирана в руки американцев. Заключалось это «предательство» в том, что Иран не только продавал нефть западным корпорациям, но и сбивал на нее цену, подводя партнеров по Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), а на вырученные деньги покупал главным образом оружие, да еще и такое сложное, что и в Иране оно оставалось под контролем военных специалистов и советников из США. Страна стала «жандармом» обширного региона: шах зарился на контроль над западной частью Индийского океана, что усиленно поощрялось в Вашингтоне.

О том, как американская администрация относилась к шаху, говорят такие цитаты:

«Мы — товарищи по оружию» (Франклин Д. Рузвельт, 1943).

«В своих планах и мечтах об Иране он сосредотачивает надежды и чаяния своего народа» (Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1959).

«Шах нес свое бремя двадцать лет и может пронести его еще двадцать» (Джон Ф. Кеннеди, 1962).

«Когда у нас есть такой человек, то шансы наши на мир возрастают… Я завидую тому, как вы обходитесь со своими студентами… Не обращайте никакого внимания на возню наших либералов» (Ричард М. Никсон, 1973).

«Под великим руководством шаха Иран стал островом стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира» (Джеймс Э. Картер, 1977).

О шахе писали и пишут многие. Автор этого дневника еще со студенческих лет в иранской группе Института восточных языков при МГУ в 1965-1970 годах, а потом и в Редакции Востока ТАСС следил за ним как за явлением, за целой эпохой в истории Ирана, и тоже старался понять побуждения, которые двигали этим человеком, в ХХ веке самодержавно правившем большой и богатой страной. Не знаю, на чем сойдутся в будущем историки, но мне понятнее всего мнение о шахе, высказанное знакомым иранским врачом. Он сказал:

— Шах на всю жизнь сохранил психологию ребенка. Приучавшийся с раннего детства к роли монарха, он втянулся в нее настолько, что продолжал играть эту роль — именно играть — до самого конца. Он всерьез вообразил себя великим государем, подобным Дарию, и окружил свою персону колоссальным культом единоличной власти. Эта пышность, эти празднования 2500-летия монархии, эти коронации суть не что иное, как детская игра в великого и обожаемого монарха. Разубедить шаха в его мании величия и в любви к нему народа так и не смог ни один человек. А инфантилизм его психики доказывает маниакальная страсть к военным «игрушкам», которых он накупил больше, чем следовало.

Я побывал вскоре после этого в рабочем кабинете шаха в Ниаваране, откуда он уехал в аэропорт для отлета в Египет. На большом столе, кроме позолоченного телефонного аппарата, остались: Коран, парижская Le Monde и большая стопка глянцевых проспектов всевозможных видов оружия: скоростные военные катера, пулеметы, торпеды… Он забавлялся военными «игрушками» до последнего.

Вот его слова перед отлетом:

— Я улетаю в Асуан, в Египет, и отдохну там несколько дней. Когда формировался этот кабинет министров, я уже говорил, что предприму поездку, если почувствую, что все идет хорошо и правительство установилось. Эта поездка и начинается сейчас. Сегодня меджлис вынес правительству вотум доверия, как и сенат. Надеюсь, что это правительство сможет рассчитаться с прошлым и заложить фундамент будущего. Для этого нам нужен период сотрудничества и патриотизма в высшем смысле этого слова. Наша экономика должна восстановиться, люди должны начать жить снова. Нам следует подготовить лучший план на будущее. Надеюсь, что нынешние мирные условия сохранятся. Могу лишь сказать, что я выполню свой долг, долг патриота.

Перед отлетом шах сделал широкий жест — распорядился освободить еще 240 узников, приговоренных к разным срокам тюремного заключениям военными трибуналами.

Реакцию иранцев на отъезд шаха журнал Time назвал «оргией восторга». Люди высыпали на улицы, целовались, кричали, размахивали букетами цветов и флагами. Появились экстренные выпуски газет с гигантской шапкой: «Шах уехал». Наплевав на бензиновый дефицит, тысячи водителей вывели машины и встретили праздник гудением и зажженными фарами. Меня на тротуаре подхватили под руки и хором потребовали: «Кричи “Смерть шаху!”». Кричал я, грешно признаться, с большим революционным подъемом. Энтузиазм толпы был так заразителен, и радость победы казалась безграничной.

Часть тегеранцев принялась сбрасывать шахские статуи с пьедесталов. Чтобы обрушить конную статую на площади Сепах, потребовалось шесть часов непрерывных усилий. Свалили ее, только обмотав телефонным кабелем в руку толщиной и взявшись все разом. Жители пустились обнимать и осыпать цветами солдат, которые со смущенным видом поднимали над головой врученные им портреты Хомейни.

Восторг доходил до безрассудства. Кто-то начал кромсать ножницами бумажные деньги, вырезая из них изображение шаха. Другие раскрашивали купюры оскорбительными надписями и рисунками.

За несколько часов улицы и площади лишились почти всех напоминаний о монархии. Портреты шаха, без которых прежде не обходилось ни одно помещение в учреждениях и ни один магазин, сменились фотографиями деятелей Национального фронта, погибших в шахских тюрьмах патриотов и, конечно, аятоллы Хомейни, который для верующих и издавна отделенных от политики иранцев стал даже не лидером, но знаменем всенародного движения.

Позже стало известно, что отъезд шаха вызвал ликование не только в Иране. Сотрудники иранских дипломатических миссий в других странах тоже отреагировали на это, начав забастовки и бойкот некоторых послов.

Но были и другие формы реагирования на это событие. В Ахвазе военные выбежали на улицы и открыли беспорядочный огонь