Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

— То есть мы покупаем не ленту, — медленно сказал Молотов.

— Мы покупаем возможность её сделать. И заодно ещё сотню вещей, о которых сегодня не думаем. — Сталин помолчал. — Пулемёт — это только повод, чтобы наконец сделать то, что надо было сделать пару лет назад. Повод хороший, потому что под пулемёт ты Климу денег не найдешь, а под часовую пружину и прочее найдешь.

Сталин сунул мундштук в зубы, потянул вхолостую и повернулся в другую сторону стола.

— Генрих.

Ягода отставил вилку.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Что там по «Клубку»? Синелобов показания дал?

Ягода моргнул. Явно не ждал ни вопроса, ни того, что вождь помнит фамилию человека из середины списка.

— Нет. — Он выпрямился. — Запирается. Отрицает всё. Уверяет, что о ходах докладывал по команде рапортом, что рапорт был зарегистрирован… Мы проверяем. А спецмер к нему санкции нет, он же не по основному кругу проходит, он…

— И не будет санкции. — Сталин сказал это негромко, но так, что Ягода замолчал на полуслове.

— Так… ускорить следствие? — осторожно предложил нарком. — Если нужно быстрее, мы…

— Ни в коем случае.

В комнате никто не ел, не пил, все молчали.

Сталин наконец раскурил трубку, не спеша, и заговорил только через несколько затяжек, разгоняя дым ладонью.

— Я тебе пришлю служебную записку. С Ежовым передам. О методах следствия. — Он посмотрел на Ягоду через стол, поверх дыма. — Меня многое не устраивает в сложившейся системе, Генрих. Многое. Есть ощущение, что пошла она вразнос. Будем разбираться отдельно, не сегодня.

— Понял, — сказал Ягода. Голос у него был ровный, а вот пальцы на скатерти — нет.

— И вот что. Синелобова этого привези ко мне.

— Как — привезти?

— На машине, — терпеливо объяснил Сталин. — Живого, целого. Хочу сам с ним поговорить.

Тут я проснулся.

Дощатый потолок. Серый рассвет в окне. Где-то в коридоре гремел сапогами дневальный, за стеной сосед всхрапнул.

Опять эти сны системы…

Я лежал, не шевелясь, и разбирал увиденное по косточкам, как разбирал бы чужой код. Профессия у меня, в конце концов, такая — тестировщик. Человек, который не спрашивает «красиво ли», а спрашивает «зачем это сюда положили».

Итак, зачем.

Версия первая, скучная и потому самая вероятная. Обратная связь. В любой стратегии, где ты жмёшь кнопку, должен быть отклик — иначе игрок не понимает, сработало или нет, и уходит через полчаса. Я отстучал две сотни групп в ночной эфир и не получил ничего, кроме подъема скила. А человеку нужно видеть последствия. Вот мне их и показали: смотри, твои буквы превратились в разговор за столом. Играй дальше, награда найдет героя.

Я вчера рискнул, и вот система меня поощряет, глядишь вождь спасет моего отца. Второе дно сна. Сделал опасное — получи дозу дофамина и адреналина. Стимул-реакция. Я такие механики видел десятками, я их сам тестировал и писал в отчётах суровые слова про недопустимость. А теперь, кажется, сижу внутри одной такой.

От этой мысли я сел на койке.

Ладно. Стоп. Разбирать бесконечно можно, а толку ноль. Тут нужен инженерный подход: не гадать о природе явления, а поставить опыт и посмотреть на результат. Если отца освободят, пружину в пулемете перенесут, — сон был правдой, двигаемся дальше. Если нет…

Если нет, то я вчера ночью просто отстучал в пустоту двести групп цифр и получил за это сорок трудодней и красивое кино.

За окном ударила труба. Шесть часов. Дневальный в коридоре набрал воздуха и заорал своё «подъё-ом». Начинался новый день.

Глава 11

Март в Тирасполе оказался неровным. Днем тепло, ночью холодно, утром слякоть. С крыш текло, плац раскис до состояния теста, сапоги набирали пуд глины на километр, а по ночам всё это прихватывало морозцем и к утру превращалось в поле окаменевших колдобин, на которых взвод спотыкался и матерился.

Распорядок я быстро устаканил и больше не менял.

Подъём в 6, зарядка — теперь уже не показательная, а настоящая, с кроссом и снарядами. Потом сорок минут рукопашки, каждый день, без выходных и поблажек. Начали с падений и перекатов, к концу первой недели дошли до бросков, а к концу второй Ткач уже показывал молодым подсечку сам, важно, как профессор самбистских наук. Взвод втянулся — то есть сначала стонал, потом привык, а потом произошло то, ради чего всё и затевалось: они начали приходить в спортгородок в свободное время. Цыганков подтянул знакомых из других взводов, образовался клуб любителей единоборств. Оставалось только подкидывать новые упражнения, приемы и устраивать небольшие соревнования со спаррингами.

А днём мы ездили на укрепрайон.

Тираспольский УР строили с тридцать первого года, и за это время он оброс тем, что в бумагах называлось системой долговременных огневых сооружений. На месте это выглядело так: холмы над Днестром, жёлтая глина, котлованы, дощатая опалубка, бетономешалки, вагонетки по узкоколейке — и торчащие из земли серые коробки дотов с чёрными щелями амбразур, глядящими на тот берег. На румын.

Работа была простая и тяжёлая: копать, таскать, засыпать, маскировать. Мой взвод числился сапёрно-маскировочным, и Зотов честно давал нам по профилю — обваловку, дёрн, маскировочные сети, срезку демаскирующих отвалов. Гнатюк со своими копал так, что комбат ходил смотреть. Вербицкий вёл наряды, считал кубометры и был счастлив. Ткач, поигрывая мышцами, в одиночку катал вагонетку с бетоном, которую обычно катали двое.

А я ходил по этому хозяйству и с каждым днём мрачнел.

Потому что видел я не то, что видели они.

Я видел одиночные доты, поставленные по гребню, — красивые, толстостенные, глядящие на реку. И не видел между ними ни одной траншеи. Ни одного хода сообщения. Каждая коробка сидела в своей яме сама по себе, как гриб. Между ними — чистое поле, по которому в бою никто не пробежит и не подползёт: ни подать патроны, ни вынести раненого, ни отойти. Позиций для полевых войск нет. Колючей проволоки почти нет.

Я стоял на бруствере, смотрел на этот пейзаж, и в голове у меня разворачивалось кино, которого я не заказывал.

Вот сюда, на эту высотку, ложится десяток снарядов калибром покрупнее — не для того, чтобы разбить бетон, а чтобы ослепить амбразуры и содрать маскировку. Вот с той стороны на дот заходит пикировщик, и ему тут никто не