Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

в руки целую стопку: газеты за неделю, два журнала и наставление в серой обложке — то самое, снайперское, тридцать третьего года, выцарапанное через полковую библиотеку с визой Олейникова.

— Держите, товарищ Ковалёв. Ох и нагрузили вы меня этими московскими газетами…

— Спасибо огромное. Правда, спасибо.

Она ушла. Я спросив взглядом разрешение у комсорга, который царапал пером что-то в учетной карточке, свалил кипу на его стол.

Наставление отложил, это потом, журналы тоже.

Сверху, отдельной стопочкой, лежали номера «Вечерней Москвы» — за семь последних дней, чуть примятые в дороге, пахнущие типографской краской и угольным дымом.

Я взял верхнюю и открыл на третьей полосе. Там, где частные объявления. О да! Товарищ Сталин очень хотел пообщаться с неким Чайкиным…

* * *

Я перечитал эти 4 предложения раз пять. «Петру Чайкину. Родственники благодарят за откровенность с башней. Все семейные дела на контроле, справки наводятся. Просим сообщить, что слышно о французах».

Первое: Сталин ответил. Второе: спасибо за откровенность — значит, ход проверили, значит, убедились, что я не темню. Заработал очков. Третье, самое главное, от чего у меня тогда, в канцелярии, перехватило горло: все семейные дела на контроле, справки наводятся. Семейные дела — это отец.

Сон не соврал. Или, по крайней мере, не соврал в этой части.

А четвёртое было вот это: «что слышно о французах?».

Из всего, что я отстучал ключом той ночью — из репрессий, из пружины под стволом, из трети пехоты с автоматами, — его в первую очередь заинтересовало то, чего в радиограмме не было — французы. Сталин проверяет «глубину» источника?

Ему прислали про пулемёты и следственные процедуры — а он спрашивает про дороговор с Парижем. То есть: ребята, вы кто вообще? Если вы правда служите в западных разведках, то по французам у вас должно быть что-то посерьёзнее, чем по нашим пружинам и патронам. Покажите, что вы не только про железки.

Это одновременно и запрос, и экзамен. Очередной экзамен. И мне придется снова его пройти.

И, если подумать, это было абсолютно логично. Я-то умник с ИИ и знаниями из будущего. А он сидит там, в Москве, в марте тридцать пятого, и у него на столе лежит главный вопрос года: с кем мы будем против Германии, которая выходит из версальских соглашений и начинает срочно растить монстра под названием Вермахт. Газеты полны переговорами. Литвинов гастролирует с чесом по европейским столицам — французы что-то обещают, чехи оглядываются на французов, англичане фальшиво улыбаются всем.

Пулемёты подождут. Пулемёты — это война, которая будет. А союзники — это война, которой, может быть, ещё удастся не допустить.

Что я про это знал?

Честно говоря, до обидного мало. Что-то из школьного курса, что-то из документалок, которые смотрел вполглаза, что-то из споров в интернете, где половина спорящих врала, а вторая половина врала иначе. Значит, пора опять готовить трудодни для Тима.

Глава 12

Перед восьмым марта в полк повалили подарки. Первыми привезли прицелы из дивизии. Я осторожно вскрыл ящик, в нём, обёрнутые в промасленную бумагу, лежали два «ПЕ» — латунно-стальные трубки в кронштейнах, тяжеленькие, красивые, пахнущие оружейным маслом.

Я вызвал Ткача.

— Держи. Отвечаешь головой.

Он взял их так осторожно, будто ему передали новорождённых.

— Задача: отобрать во взводе четыре лучших винтовки. Отстреляешь каждую, отберёшь две самые кучные. Потом к оружейному мастеру, в мастерскую, ставить кронштейны и менять затвор. Сам при этом стой рядом и смотри, учись. Я выбью еще несколько прицелов, ставить уже будешь сам.

— Есть, товарищ командир!

Ткач был известен во взводе, как самый рукастый. Когда какая поломка — все шли к нему. Я был уверен, что он справится, да еще какую-нибудь ачивку получит. Может и мне рикошетом прилетит уровень какой.

Потом позвонили из штаба дивизии.

— Ковалёв? Телефонограмма, записывай: отгружено в адрес твоего взвода со склада, шесть штук. Номера…

— Чего шесть?

— Пистолетов-пулемётов Дегтярёва. Заказывал? Ну вот…

— Я больше заказывал!

— Больше нет — что наскребли, то и шлём. — Голос в трубке был усталый. — Ты, говорят, у комдива наскоком их выпросил? Ну вот, радуйся. Их на весь округ полтора десятка.

Шесть вместо десяти. Жалко, но ладно. Для обучения хватит, вооружить самых умелых тоже.

Дела налаживались так подозрительно хорошо, что я начал ждать черной полосы.

И она случилась. Я отправил ещё два письма: куратору, юристам. Ответа не было ни на одно. Зато пришли уведомления о регистрации обращений — две штуки, с номерами, с формулировкой «принято в работу, ожидаемый срок рассмотрения до тридцати календарных дней».

Тикеты. Мне завели тикеты!

Я в своей прошлой жизни знал ровно одно про такие письма: если тебе прислали номер обращения вместо ответа, значит, отвечать пока некому и нечего. Но, с другой стороны, номер — это уже след в системе. Значит, я там все еще формально есть. Значит, я не удалён и не забыт.

Так победим, как говорится.

А вишенкой на всём этом торте лежала увольнительная. Два дня. Одесса. Подписана Олейниковым, который снова слег с радикулитом, взвод сдан Фомину под роспись. Можно отправляться к Зое!

* * *

Ехал я снова с Колывановым — тем самым водителем полуторки, балагуром и первейшим человеком в полку по части знания всего обо всех. Ему как раз выпало гнать машину в Одессу за каким-то интендантским грузом, и нач.штаба Плахов, добрая душа, дал команду меня отвезти и привезти обратно.

Дорога от Тирасполя шла через степь, ещё бурую, но уже пахнущую весной, — мокрой землёй, талой водой, прелой прошлогодней травой. Полуторка тряслась, кабина дребезжала всеми своими частями, из щели дуло, а Колыванов трепался нон-стоп.

О том, что дорога до Одессы — сто десять вёрст по столбам, а по-хорошему сто тридцать, потому что через Раздельную крюк, зато не завязнешь. О том, что у него в Одессе кум, а у кума жена такая, что кум уже третий год из рейсов не торопится. О том, что бензин нынче дают по норме, а норму считают от прошлогоднего пробега, и в этом вся дурь. О том, что весной на Днестре ход рыбы и молдаване с того берега ходят сетями прямо по фарватеру, а погранцы делают вид, что не видят, потому что рыба — она интернациональная.

Я кивал, вставлял «да ну?» в нужных местах и думал о своём. В первую очередь о