Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

Синелобовой М. Ф., получены 2 февраля. Отоварены частично: мука, крупа, сахар, керосин, детская обувь, ватник мужской подростковый. Остаток по книжке — около трети.

Я сидел в 4 ряду зала, где шло собрание и перечитывал эти строчки, наверное, раз шесть.

Дошли. Боны дошли!

Мука, крупа, сахар. Ватник мужской подростковый — это Лёвке, значит, вырос из старого или старый вообще не взяли с собой, когда собирали за сутки. Детская обувь — тоже ему. Мать себе не взяла ничего.

Боны, купленные кровью Сезина и двумя неделями на чужой квартире, превратилась в мешки с мукой и ботинки тринадцатилетнему пацану.

И это, если честно, было лучшее, что я сделал за всё время в этой игре. Лучше всех растяжек и показухи на плацу.

Глава 14

— Товарищ Ковалёв! — Ставриди помахал передо мной рукой — Ты уснул?

Пока я размышлял над судьбой семьи, собрание уже закончилось, все начали расходиться.

— Вот здесь подпиши — Ставриди уже тянул мне лист и перьевую ручку, довольный, как кот. — От Кировского полка.

Я ткнул перо в чернильницу, расписался. Почерк у меня был хороший — «Каллиграф» никуда не делся.

— Спасибо, выручил. — Он аккуратно промокнул подпись. — Надолго в Одессу?

— До завтра.

— Заходи, если что. — Ставриди спрятал лист в синюю папку. — Поможем молодым комсомольцам полка в любом вопросе!

Он улыбнулся и пошёл к президиуму — быстрый, ладный, деловитый.

А я, размышляя насчет помощи Ставриди с беременными подружками, вышел на улицу, где пахло морем и жареной рыбой. И тут же меня скрутило.

Живот подвело так, что я даже приостановился у крыльца. Последний раз я ел утром, в Тирасполе, в шесть, — кашу с чаем, наспех, перед выездом. Потом сто с лишним вёрст в полуторке, потом штаб, потом собрание с резолюцией. Я посмотрел на час — времени было около двух.

Здоровье: 8 из 9. Восстановление — после приёма пищи.

Спасибо, кэп. Я бы без плашки не понял.

Проще всего было вернуться к Гуляеву и попросить талоны в штабную столовую. Мне бы дали, вопрос секундный. Только представил я кислое лицо начальника разведотдела, потом казенную еду, — и не пошёл.

Потому что у меня, вообще-то, были деньги. И довольно много. Не Корейко, конечно, но поесть хватит.

Я отошёл за угол, в подворотню, и посчитал. Шестьсот одиннадцать рублей было. Оставалось около пятисот восьмидесяти. Плюс из них я твёрдо решил отложить триста на перевод в Астрахань, значит, свободных — двести восемьдесят.

Двести восемьдесят рублей. При том, что мать в сетевязальном цеху зарабатывает восемьдесят четыре в месяц. А у меня еще и приходы будет. Оклад командира взвода, без всяких надбавок, доплат — 275 рублей в месяц. Ладно, с меня что-то вычтут за подписку на газеты и журналы. Жилье казенное, еда тоже. Форму выдают. На что тратиться? На руки останется прилично.

И тут я услышал: — Пирожки! Горячие! С ливером, с капустой!

Спасибо Код, как раз вовремя!

Пирожки нашлись через сорок шагов: тётка с лотком на ремне, в белом халате поверх пальто, в белой косынке.

— С чем не отравлюсь? С капустой?

Тётка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством.

— Товарищ военный. Я двадцать лет торгую!

Логика была железная. Я купил два с капустой — по опасливости, потому что ливером — это ставить на себе эксперимент. Пирожки были горячие, тесто чуть сырое внутри, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел что-то вкуснее.

Потом купил третий.

Дальше, на углу у рынка, мальчишка лет двенадцати торговал с жаровни печёной картошкой. Чёрные, обугленные бока, внутри — рассыпчатое, горячее, с солью из бумажного фунтика.

— Три штуки.

— Пятиалтынный, товарищ краском.

Я взял три и ел их, перекидывая с ладони на ладонь, обжигаясь и дуя. У жаровни грелись ещё двое таких же мальчишек и старик с газетой.

Здоровье: 9 из 9.

Вот и хорошо. Дёшево же меня починить, если подумать: три пирожка и картошка за копейки.

А потом я вышел на площадь и увидел пивную бочку.

Она стояла у стены, на подставке, при ней — краснолицый мужик в фартуке, при кружках, при мокрой тряпке, и очередь человек в десять.

Настоящее живое пиво, которого я не пил… а я его вообще пил? Даже сосчитать уже сложно. Тут месяц, там три…

Заполировать пирожки кружкой холодного — идея показалась мне до слёз разумной. Я даже шагнул в очередь, узнал насчет свежести и цен. 60 копеек кружка, все брали сразу несколько. Ибо в очереди были опасения, что разбавленное. Что краснолицый громко опровергал.

А потом я задумался.

Через три часа я должен предстать перед девушкой, к которой ехал сто десять вёрст, которую не видел полмесяца и которая, между прочим, живёт с матерью, а та военных не жалует. И вот я явлюсь сразу с запашком.

Прекрасное первое впечатление. Особенно если она потом расскажет матери.

Я вышел из очереди под насмешливым взглядом мужика в фартуке — он такое, видно, наблюдал ежедневно.

— Не будешь, командир?

— Не буду. Свидание.

— А-а. — Он понимающе кивнул и качнул головой в сторону. — Тогда вон, у Дунькиной тележки, квас. Он тоже холодный.

Тот был замечательный. Холодный, кислый, с ледяной крошкой в кружке, и от него ломило зубы. Я выпил две.

* * *

До нашей встречи с Зоей в шесть оставалось два часа, и я потратил их на дело, к которому оказался совершенно не готов.

Вопрос стоял так: с чем идут к советской девушке?

В моё время всё было просто: заходишь в круглосуточный, берёшь букет в целлофане, бутылку красного, пачку презиков и никто не удивляется. Тут круглосуточных не было. Тут вообще ничего не было в том смысле, в каком я привык.

На углу Дерибасовской и какого-то переулка сидела бабка с ведром. В ведре стояли подснежники — мелкие, штук сорок, перевязанные по пять ниткой.

— Почём?

— Полтинник пучок, — сказала бабка, не глядя. — Три — рупь двадцать.

— Давайте три.

— Вам завернуть или так понесёте, кавалер?

Она смотрела на меня с той спокойной насмешкой, с какой пожилые женщины смотрят на молодых мужчин, делающих очевидные вещи. Я сказал, что заверну сам, и она хмыкнула.

Дальше был вопрос посерьёзнее.

Коммерческий магазин на Пушкинской я нашёл по витрине — там за стеклом лежало то, чего в полковой лавке не бывало никогда: