Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

хата не совсем моя, дом Худяков делал, я стену расписывала и печку. Печку, между прочим, три раза переделывали. Режиссёр говорит: не так, не подходит. А как так? Он сам не знает, чего хочет. Я ему говорю: Алексей Семенович, вы мне покажите картинку, я нарисую. А он: не в картинке дело, дело в правде жизни!

— И чем кончилось?

— Тем, что я поехала в Беляевку, в село, и три дня рисовала настоящие печки. И у тётки одной срисовала — с трещиной такой, наискось. Привезла, показала. Он посмотрел и говорит: вот это правда. — Зоя фыркнула.

— Он прав, между прочим. Чем лучше и правдоподобнее детали, тем лучше фильм. Да и любое творческое произведение. Хоть роман, хоть спектакль.

— Да я знаю, что прав, — вздохнула она. — Мороки много

Мы прошли мимо гипсовых голов под навесом.

— А это что за компания?

— А это Тарасы Григорьевичи, — сказала Зоя буднично. — Шевченки. Для какой-то картины лепили, отлили тридцать штук, картину закрыли. Теперь лежат.

Цех декораций оказался длинным сараем, пристроенным к павильону: верстаки, банки, доски, рулоны холста, запах клея и олифы такой густой, что резало глаза. В глубине была выгорожена дощатыми перегородками комнатка — стол, две табуретки, шкаф с образцами красок, электрическая плитка на кирпиче.

И ни души.

— Все ушли, — сказала Зоя, оглядываясь. — После митинга у нас сегодня короткий день. Начальство расщедрилось.

Она отодвинула с угла стола эскизы и банку с кистями, поставила подснежники в мензурку с водой, включила плитку, водрузила чайник.

Я снял шинель, начал выкладывать из свертка все, что накупил.

Балык. Шоколад. И бутылку.

Зоя посмотрела на всё это молча. Потом села на табуретку.

— Николай.

— Что?

— Ты ограбил кого?

— Оклад получил.

— Какой же у тебя оклад⁈. — Она взяла бутылку двумя руками, повернула к свету, прочла этикетку и осторожно поставила обратно на стол, как ставят на место чужое. — Коля, ты понимаешь, что я такое пила один раз в жизни? На свадьбе у двоюродной сестры, в двадцать девятом, и то по полглотка.

— Значит, наступил твой второй счастливый раз!

— У меня и бокалов то нет тут…

— Не вижу трудностей, пойдет любая емкость — я снял фольгу, размотал проволочку, а Зоя вжала голову в плечи и заранее зажмурилась.

Хлопнуло. Она взвизгнула и счастливо засмеялась.

Пили из мензурок — других сосудов в цехе декораций не водилось, — и это было единственно правильно.

— За что?

— За восьмое марта, — сказала Зоя. — За то, что бабы пошли за хлебом.

Мы чокнулись стеклом о стекло.

Шампанское оказалось кисловатым, живым, ударило в нос, и Зоя фыркнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони, оставив на скуле белильную полоску.

Я вытер ее, и это создало какую-то искру-заряд между нами. Зоя сильно покраснела, одним глотком допила шампанское. Пришлось разливать снова. Пока возился с мензурками узнал, что на самом деле девушка не только художник-оформитель, но еще и плотник, маляр в одном лице, потому что главное не нарисовать, а сделать так, чтобы в кадре выглядело настоящим, а вблизи пусть хоть из мешковины. Про то, что фактуру дерева она делает жёсткой щёткой и потом лессирует — чтобы не значило это слово — и что старую стену вообще проще состарить пылью, чем краской. Про то, что в прошлом году они строили пароход — директор картины не дал денег на натурные съемки в порту — и он развалился на второй съёмочный день, потому что кто-то украл со стапеля доски. Про то, что мама хочет, чтобы она шла в чертёжницы, потому что там оклад и порядок, а тут вечно грязная и приходишь в девять вечера.

Она говорила и говорила, размахивая мензуркой, — раскрасневшаяся, с прилипшей ко лбу прядью, живая до невозможности, — и в какой-то момент я перестал слышать слова. Бац, что-то отключилось в игровой механике.

Я поставил мензурку, взял её лицо в ладони и поцеловал.

На полуслове.

Она замерла — на секунду, на две. Мензурка в её руке звякнула о край стола.

А потом обняла меня за шею, ответила на поцелуй.

За перегородкой тикали часы с кукушкой, на плитке начинал закипать так и не понадобившийся чайник. А мы не могли оторваться друг от друга…

Глава 16

Обратно я ехал не с Колывановым.

Петро отправился из Одессы за каким-то грузом, а меня подсадили в другую полуторку, к незнакомому водителю — коренастому пожилому дядьке лет пятидесяти с руками, похожими на два корневища. За всю дорогу он произнёс ровно две фразы, и первая была: «Садитесь, товарищ краском», вторая «Я Никола».

— Значит, тезки — сделал выводя я и ответа не получил

К полудню погода сильно поменялась. С моря поднялся стылый ветер, натащил низкие рваные тучи, и они шли над степью так близко к земле, что казалось — задевают телеграфные столбы. Сеял мелкий дождь, нудный, бесконечный. Стекло запотевало, дворник — единственный, со стороны водителя — скрипел и больше размазывал, чем очищал.

Но на душе у меня было светло.

Вот такая арифметика: снаружи серо, мокро и холодно, впереди сто десять вёрст раскисшей дороги и куча проблем, а внутри — тепло и сухо.

Я смотрел на плывущую мимо степь и вспоминал кусками вчерашний вечер и ночь, вразнобой.

Как Зоя вдруг поднялась, когда бутылка кончилась, а чайник давно выкипел, и потянула меня за руку: пойдём. Как шла впереди по тёмному цеху — уверенно, не спотыкаясь, эту дорогу она знала на память. «Осторожно, тут кабель».

Как мы зашли в такой же темный павильон «Дочери партизана». Хата стояла посреди огромного чёрного пространства одна: белое пятно стены, тень стрехи, чёрный провал окошка.

Внутри было всё. Не только печка с той самой трещиной наискось — вся комната: лавка, стол под рушником, сундук, половицы. И кровать. Настоящая деревенская кровать, с горой подушек, с лоскутным одеялом.

— Это реквизит, — сказала она шёпотом, и почему-то именно от этого шёпота у меня пересохло в горле. — Всё настоящее. Из сёл свозили.

Дверь в хату была тоже настоящей, из старого дерева, и закрылась тихо. Я задвинул защелку, потянул Зою к кровати.

Полуторку тряхнуло, я стукнулся плечом о стойку и вернулся в промозглое утро.

Зоя оказалась девушкой. Я этого не ожидал и,