Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

Первую очередь дал сам. Тридцать шагов, поясная фигура. Короткая, патронов на пять.

И фигуры не стало.

Не «попал в фигуру» — не стало фанеры на месте фигуры. За полсекунды. То, на что стрелку с трёхлинейкой нужно было пять выстрелов, пять перезарядок затвором и полминуты, автомат сделал одним нажатием.

Взвод стоял и молчал.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда тренируемся до упора.

Патронов я не жалел. Три дня подряд стреляли с утра до обеда, потому что автомат — оружие, которое нельзя выучить теоретически: пока не почувствуешь, как его тянет вверх и вправо на длинной очереди, как стрелять короткими очередями, с отсечкой, ты не стрелок, а транжира. Старшина придумал, тому чего в наставлении не было, — считать вслух. Раз-два-три, стоп. Раз-два-три, стоп. Потому что в бою человек зажимает спуск и высаживает весь рожок в белый свет за четыре секунды, а потом семь минут набивает новый и умирает.

К концу недели весь взвод научился работать короткими очередями, даже потренировались стрелять в движении. Система мне выдала новый уровень стрелковой подготовки и бесполезную ачивку «Меткий глаз» с полезным советом записать на окружные соревнования летом.

Лучшими во взводе оказались — Цыганков и, неожиданно, Вербицкий — укладывали три пули из трёх в силуэт с пятидесяти шагов.

А потом из полковой мастерской пришли снайперские винтовки.

Ткач принёс их сам, завёрнутые в чистую холстину, и разворачивал так торжественно, будто вносил знамя. Две трёхлинейки: специально изогнутая книзу рукоятка затвора, кронштейн на боковой планке, на кронштейне — короткая толстая трубка прицела ПЕ.

— Пристреляны, товарищ командир. Мастер говорит, бой хороший. Я сам смотрел.

Тут же встал вопрос, кому их дать.

Я думал, что отдам Селивёрстову — он был лучшим стрелком во взводе из Мосинки. Но с оптикой у него не пошло. То есть стрелял он по-преженму прилично, но не лучше, чем без неё: сказалось то, что он привык бить по-охотничьи, навскидку, чуйкой, а оптика требует другого — терпения, дыхания, расчёта. Он злился, дёргал спуск и портил сам себе все дело.

Зато выяснилось следующее.

Первым оказался с ПЕ украинец, Гриценко Опанас — рябой красноармеец из второго отделения, которого я до этого вообще не выделял. Он лёг с винтовкой, полежал минуты две, ничего не трогая, потом сделал пять выстрелов на четырёхсот метров и выбил четыре в грудную фигуру. Я спросил, где он стрелял раньше. Ответил: нигде, товарищ командир, только в полку научился.

Вторым — и вот это было совсем неожиданно — Звонарёв. Худой, дёрганый, ниже всех ростом во взводе. С пятисот метров он положил три из пяти в грудную, а на трёхсот — пять из пяти, причём кучно, в ладонь.

Норматив из наставления тридцать третьего года, которое я к тому времени изучил до дыр, требовал от снайпера поражать ручной пулемёт с восьмисот метров не более чем со второго выстрела. До восьмисот нам было далеко. Но с трёхсот и четырёхсот эти двое к концу недели работали чище, чем я мог рассчитывать.

Я велел Фомину подобрать вторые номера снайперам. Из тех, что были вверху списка лучших стрелков. И тренироваться уже двойками. А себе сделал зарубку в памяти. Поговорить с Зоей насчет маскировки. Небось смогут отшить в цеху маскхалаты с зелеными лоскутами, мочалом и лыком? Это для лета. Для зимы нужен был белый, с теплой подкладкой.

* * *

Олейников заявился на стрельбище сам, без приглашения — видимо, донесли.

Постоял, посмотрел, как Гриценко работает с четырёхсот. Взял бинокль. Посмотрел на мишени.

— Кто это? — спросил он у меня, кивая на снайпера.

— Опанас Гриценко, товарищ командир полка. Второе отделение.

— Понятно. Надо поощрить. Опуском или еще как.

— Есть поощрить, — согласился я. — Руки у него золотые. Товарищ комполка, а это правда, что вы на аэродром Школьный собираетесь, на совещание?

— Кто сказал? — напрягся Олейников

— В дивизии сказали. Мол, маневры нас ожидают.

— Возьмите меня с собой! — взмолился я

— Зачем?

— По дороге расскажу. Клянусь, орденами все обернется!

— Ну раз орденами…

Репу с Олейниковым я уже прокачал настолько, что тот согласился. Велел быть у штаба завтра в восемь.

* * *

Поехали на его эмке, вдвоём с водителем, и всю дорогу комполка меня пытал.

Начал я с того, что взвод по своей задаче должен работать в отрыве от своих, за передним краем. Про то, что попасть туда пешком — это ночь ползком через боевое охранение, минные поля и посты, и половина шансов не дойти, а обратно с грузом, ранеными и с погоней — ещё меньше. И про то, что есть другой способ: подняться в самолёт и через час оказаться там, куда пешком идти трое суток.

Олейников слушал, глядя на дорогу.

— Значит, парашюты.

— Значит, парашюты.

— А ты знаешь, сколько человек в дивизии прыгало с парашютом? — спросил он.

— Сколько?

— Ни одного!. — Он помолчал. — Ковалёв, ты мне вот что скажи. Ты своих ребят обучаешь рукопашке — хорошо, я одобрил. Взрывному делу — это вам по военной специальности полагается, да и Зотов доволен. Снайперов ты мне считай сделал — молодец, я перед комдивом теперь в шоколаде. Ты автоматы почти освоил! Теперь тебе неба захотелось. — Он повернулся ко мне. — А не выйдет из тебя, часом, и жнец, и швец, и на дуде игрец? Который всё умеет по чуть-чуть, а толком ничего?

Возразить было нечего. Он был прав — по всякой нормальной логике мирного времени он был совершенно прав.

— Товарищ командир полка, разрешите не согласиться.

— Разрешаю.

— Мой взвод не рота и не полк. Нас сорок человек, и у нас нет ни артиллерии, ни поддержки. Всё, что у нас есть, — то, что мы умеем. Это во-первых. И то, что мы на себе унесём. Это во-вторых. Обычному красноармейцу хватает одного дела и делать его хорошо, потому что за него думают полк и дивизия. А за моих сорок думать некому: их выкинут — и всё, дальше сами. Значит, каждый из них должен уметь то, что в стрелковой роте распределено на сорок человек. Иначе мы просто не вернёмся.

Олейников молчал долго.

— Складно говоришь, — сказал он наконец. — Ладно. Прыгать я тебе запретить не могу, это твоё дело и Разведупра. Но