Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

К концу дня я знал главное: своими руками я укладывать не умею и в ближайший месяц не научусь. Целая сложная наука…

Второй день были практические занятия.

Подвесная система на растяжках: висишь в лямках в двух метрах над землёй и работаешь стропами — разворот, скольжение, гашение. Через двадцать минут лямки режут так, что забываешь, зачем висел. Вышка с наклонным тросом — с неё съезжаешь в лямках и учишься приземляться на ходу. И трапы: деревянные помосты в полтора метра, с которых прыгают вниз на утоптанную площадку, раз за разом, полсотни раз, пока ноги не начнут делать это сами собой.

— Ноги вместе, колени полусогнуты, носки вниз, подбородок к груди, — талдычил Скрябин. — Приземляешься на носки, тут же валишься на бок и катишься. Не пытайся стоять. Кто пытается стоять — тот ломает голени или позвоночник. Ещё раз!

К вечеру я не мог разогнуться, и это была здоровая, честная боль.

А вот к чему я оказался не готов — к отсутствию всякой страховки.

Я, дурак, всё это время держал в голове картинку из своего времени: прицепил карабин к тросу, шагнул в люк, верёвка сама дёрнула, купол сам вышел. Ещё и прибор в запаске, который раскроет на заданной высоте, если ты без сознания.

Ничего этого не было.

В ТБ-3 не было троса, не было фала, не было карабина, не было ни одного приспособления, которое сделало бы за прыгающего его работу. Никаких приборов — само слово Скрябину пришлось объяснять, и он выслушал с интересом.

— Толковая мысль, — сказал он. — Высотомер? Ты это сам придумал?

— Идея же простая…

— Оформи все рапортом на мое имя, — почесал в затылке он. — Пошлю в Москву.

Я думал, тут система мне что-то отсыпет, но нет, ничего не дала. Надо, видимо, делать рапорт.

Вечером я не выдержал и позвал Тима.

— Наставление по парашютной подготовке. Полное. Со всеми случаями отказов и действиями.

— Справка специальная, уровень: подробный. Стоимость — четырнадцать трудодней.

— У меня шесть.

— Стоимость — четырнадцать трудодней.

— А скидку⁈ — продолжил торговаться я

— Скидка не предусмотрена.

— Кредит?

— В игре нет подобной функции.

Мнда… Учиться мне предстояло тем же способом, каким учились все здесь: со слов сержанта со шрамом на щеке.

* * *

Прыжок назначили на утро пятнадцатого марта.

Приехал я на Школьный накануне вечером и заночевал в конторке на топчане. Не спалось.

Часов в девять утра, я пошёл в штаб аэродромной части и попросил линию на Одессу — Скрябин заранее разрешил, и телефонист без разговоров соединил меня с кинофабрикой.

Зою позвали через семь минут. Слышно было, как она бежит.

— Коля!

— Я.

— Ой, я думала, ты не позвонишь так скоро. Ты откуда?

— Из-под Одессы. По службе уехал.

— Так ты близко⁈ — Голос у неё поднялся, и я услышал, как она обернулась и кому-то сказала: «Это ко мне, я две минуты». Потом снова в трубку: — Коля, а ты приехать не можешь?

— Сейчас не могу. Служба.

— Ну ладно. — И тут же затараторила, потому что молчать она вообще не умела. — А у меня всё хорошо! Я с мамой помирилась. Она три дня со мной не разговаривала, представляешь? Вообще, совсем. А потом я не выдержала и всё сказала.

Я похолодел.

— Что всё?

— Что ты приезжал и что я тебя не привела домой, потому что боялась. И что мне двадцать лет, и я не обязана отчитываться. — Она перевела дух. — Она поплакала, я поплакала, потом мы пили чай. И знаешь, что она сказала? Что если он приличный человек, то пусть придёт и познакомится. По-человечески, за столом. А если не придёт — значит, я была права насчёт военных.

— Приду.

— Правда?

— Правда.

— Она пирог печёт с яблоками, — сообщила Зоя доверительно. — Осенние ещё лежат, немного осталось. Так что ты давай, приезжай, пока яблоки не кончились.

Она засмеялась, а потом стала рассказывать про День Парижской коммуны: что вся фабрика уже готовится, что им дали оформлять грузовик для колонны, она делает эскиз, и там будет фанерный самолёт на крыше, и что это придумала она, а не Емельянов, хотя Емельянов уже всем рассказывает, что придумал он.

Я слушал и молчал.

Потому что мне через час садится в настоящий самолет и надо было решить: говорить или нет.

Сказать — она будет ждать и бояться. Целый день будет расписывать свой фанерный самолёт и представлять, как я падаю. И если что-то пойдёт не так, последним, что она услышит, будет мой весёлый голос: не волнуйся, я прыгаю.

Не сказать — соврать.

Впрочем, я и так врал ей во всём, начиная с имени.

— Зоя. У меня тут важное дело. Задание. — Я подбирал слова осторожно. — Если справлюсь как надо, попрошу увольнительную и приеду. Мне не должны отказать. Тогда и встретимся с твоей мамой.

— А если не справишься?

— Справлюсь.

— Ну, тогда я жду, — сказала она просто. — Ты только… ты береги себя, ладно?

— Берегу.

Телефонистка потребовала освободить линию, и мы попрощались.

Я вышел на крыльцо штаба, посмотрел в небо. Оно было ясное, погода летная.

Прыгало нас пятеро. Трое бойцов из молодых, четвертым — я, пятым сержант-инструктор со шрамом.

Мы проверили парашюты, расписались в ведомости.

Парашюты выдал тот же сержант. Мой он проверил при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и это было самое доброе, что для меня сделали за месяц.

— Кольцо где?

— Здесь, — я тронул.

— Покажи ещё раз. Глазами не ищи, рукой ищи. Ещё. Ещё раз.

Я нашёл кольцо восемь раз подряд.

— Отделились — считайте до трёх и дёргайте, — сказал Скрябин. — Не до двух и не до пяти. До трёх. Купол вышел — смотрим вверх, проверяем. Дальше стропы, дальше земля. Ноги, командир?

— Вместе, колени полусогнуты, носки вниз.

— Пойдем.

В ТБ-3 внутри было как в железном сарае: гулко, холодно, пахло бензином и разогретым металлом. Прыгали через дверь, которую фиксировали специальной петлей. Никакой аппарели тут не было.

Взлетали долго. Машина тряслась, ревела всеми четырьмя моторами, набирала высоту минут двадцать, и всё это время я сидел на своём ранце и делал одну работу: не думал.

Получается плохо, между прочим.