Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

неловкость даже у тех, кто, как и он, против гендерно-нейтральных туалетов. И между прочим, при желании можно найти в украинских новостях доказательства, что Беглов это все не выдумал – еще до войны тогдашняя украинская министр образования Анна Новосад обещала сделать украинскую школу гендерно-нейтральной, а уже в наше время при восстановлении печально знаменитой Бучи литовское архитектурное бюро презентовало гендерно-нейтральное школьное здание с детским садом. При должном усердии фактического материала на эту тему можно собрать даже больше, чем на формально более важную для Москвы тему украинского нацизма. Но тут вопрос – для кого собрать, кому отнести эту папочку. Владимиру Путину? Но у него с этим и так все в порядке, он верит в родителя номер один и в доказательствах, очевидно, не нуждается. О гендерно-нейтральных туалетах Беглов говорил с раненными солдатами, и именно здесь интрига – их, которые уже вернулись с фронта без рук или без ног, этими туалетами получится убедить, что воевали не зря, или не получится? Насколько убедительна такая риторика именно для них?

Очевидно, в этом и проблема. К концу второго года войны любая конкретика по поводу того, за что именно воюет Россия, звучит не просто неубедительно, а постыдно. Что туалеты Беглова, что бандеровцы Путина (стоит выделить того канадского деда, о котором российский лидер в последнее время несколько раз говорил, кажется, с неподдельным возмущением) – и то, и другое переводится на человеческий язык как «можно было бы и не воевать» – в конце концов, когда на одной чаше весов война, а на другой право украинского трансгендера сходить в туалет, войны избежать, в общем, несложно, и чем больше поводов об этом говорить и думать, тем чаще к этому, очевидно, неприятному для Путина выводу, будут приходить именно те, кому вся объяснительная риторика и адресована – как ветераны, так и то большинство, которое пока не готово выступать против войны вслух, но и одобряет ее постольку-поскольку. «Туалетное» выступление Беглова потому и прозвучало так неприятно громко, что в нем этот вопрос – «за что мы воюем» – сформулирован прямым текстом, а в интересах государства теперь – избегать таких вопросов. Затянувшаяся война в этом смысле играет государству на руку. Чем больше крови пролито, чем больше дней в календаре помечено военным цветом, тем менее важны исходные причины войны – а если учесть, что они с самого начала были не так чтобы убедительны, то логичнее о них и не вспоминать. За что воюем теперь – мстим за погибших товарищей, боремся за то, чтобы их смерть не была напрасной и бессмысленной (а это случится, если заключить мир сейчас, на нынешней линии разграничения), сводим скопившиеся за два года счеты. Неизбежное свойство войны – по мере затягивания она обрастает дополнительными аргументами в свою пользу, в том числе моральными, даже если их вообще не было на старте. Так и первая чеченская, через полгода после начала приведшая к Буденновску, в какой-то момент стала войной против терроризма, и это позволило забыть навсегда неубедительную исходную формулу «восстановления конституционного порядка». Новые военные аргументы вытесняют старые, и обращение к прежней риторике в какой-то момент оказывается антивоенным жестом.

В этом, собственно, и заключается идиотизм Беглова – ему бы сказать, что победа близка, и что ваши раны и погибшие товарищи не останутся неотмщенными, и что родина не забывает героев и дальше в таком духе. В 2022 году можно было спорить о «целях СВО», теперь же само их существование (сюда же, кстати, можно отнести и подзабытые «биолаборатории», о которых на днях зачем-то вспомнила Ирина Яровая) по умолчанию оказывается аргументом против войны. Конфуз Беглова – это на самом деле такая подсказка для приверженцев антивоенной риторики, которая за два года тоже заметно выдохлась и нуждается в каком-то переосмыслении.

17 января 2024

В очередной попытке сформулировать «цели СВО» Владимир Путин заговорил о предательстве – «Они (украинцы – О.К.) предали своих предков, предали свой народ и свои интересы. Предатели никогда вдолгую не побеждают. Они могут что-то цапнуть, что-то спереть, утащить и где-то под одеялом сожрать. Но никогда успех на их стороне не будет». Наказывать предателей – морально комфортная позиция, и недаром советская традиция (которой, очевидно, следует Путин) подразумевает максимально расширенное толкование предательства вплоть до соответствующих обвинений в адрес тех, кто советской власти никогда не присягал – в послевоенном СССР за коллаборационизм судили и тех, кто никогда не был советским гражданином и предать советскую родину не мог в принципе. Возвращая к жизни слово «предатель» как политический термин, Путин себя отождествляет с теми, кого предают, и, наверное, он бы искренне удивился, если бы в предательстве обвинили его самого. Но разве для этого нет оснований?

И даже будем к нему великодушны – будем считать, что дав когда-то кагэбистскую присягу защищать советское государство, Путин остался верен ей в августе девяносто первого года, встав рядом с Анатолием Собчаком на трибуне митинга на Дворцовой площади; в конце концов, ГКЧП, против которого они протестовали, был действительно незаконным органом, пытавшимся узурпировать власть в СССР, и противостоять ему было правом и долгом честного советского гражданина. Но формальности в таких вопросах – вещь не самая убедительная. Вспоминая ту толпу под бело-лазорево-алыми флагами, готовую стоять даже под пулями, если бы армия начала стрелять в народ – Путин не может не помнить, чего хотели те люди, что и кого они ненавидели, чего боялись и о чем мечтали. И, будучи частью той толпы – разве Путин не понимает, что он, последовательно реализовав все их страхи и растоптав их надежды, предал тех ленинградцев, с которыми стоял когда-то на одной площади? И демократа-западника Собчака предал, и Ельцина, чьим преемником стал несколькими годами позже; Борис Николаевич, безусловно, был далек от гражданского и человеческого совершенства, и демократию, как всем ясно, воспринимал прежде всего как собственное царствование – но мы помним ужас на его лице, когда Путин возвращал советский гимн (а с каким бы лицом Ельцин смотрел на нынешнюю Россию?), и даже интересно – неужели сам Путин хотя бы наедине с собой не задумывается о том, что и по отношению к Ельцину он много раз совершал буквальное предательство?

Сделавшись президентом России, Путин присягнул народу. Текст публичной клятвы – 33 слова – включает обещания уважать и охранять права и свободы граждан, соблюдать и защищать конституцию, суверенитет, безопасность и целостность страны, верно служить народу. Здесь, в общем, все понятно –