Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

по образцу испанских здесь не строили, но воды всё равно требовалось много, потому имелся акведук, и со многих горных ручьёв и речек вода собиралась по трубам, вращала огромные колёса, которые были соединены с молотами в дробилках руды.

Арругии — разработка руды смывом, масштабная гидросистема из труб и многих акведуков. Воду накапливали в искусственных озёрах, а потом пускали в подготовленные шахты и штольни, обрушивая в считанные минуты огромные горные пласты. Арругии характерны для римских рудников в Испании.

Прииски медленно помирали, однако при цезаре Веспасиане здесь открыли новую богатую жилу. Вновь рудничный городок Скаптесила на северо-восточном склоне хребта наводнился людьми, опять нагнали рабов и два поколения семейства Гая Юлия Филокида, нынешнего рудничного прокуратора, самого богатого человека на огромном пространстве от озера Керкиней до реки Гебр, каталось, как сыр в масле.

Фракийский город Скаптесила известен тем, что здесь прожил последние годы и был совладельцем приисков греческий историк Фукидид.

— Тока шаш опять ушо коншаетша, — заявил Ушастый, — мало жолотишка штало.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Бергей.

— Да я ишо шоплёй быв, жа хожаином вшуду тут шаашився, — усмехнулся Ушастый, — ш маалештва, жнашит.

— С малолетства? — переспросил Бергей, не без труда угадав то, о чём говорит клеймёный.

— Ага.

История словоохотливого собеседника оказалась весьма необычна. Был он потомственным рабом и родился в зажиточном доме. С детства прислуживал в семье этого самого прокуратора, главного в Филиппах богатея Юлия Филокида. В юности стал скрибой, хозяйским секретарём.

— Гашпада не ш’ишком ж’ые быи. Намана так. Обешаи женить, я ужо и девку п’ишмот’ев. Кухаошку. Тока мне не повеж’о. Пейшону уонив.

— Что? — не понял Бергей.

— Ну пейшону. Об’аж. Башка и вот пошуда, — Ушастый показал себе по грудь, — у д’ебежги. Шамого шежая.

— Цезаря?

— Ага.

Уронил он бюст самого Божественного Веспасиана. Всё бы может и обошлось, Филокид ценил своего раба, да, на беду, в тот самый момент он принимал в своём доме тогдашнего проконсула, наместника Македонии. Времена были Домициановы, все свидетели, а случилось их там немало, испугались, каждый сам за себя, что кто-то донесёт куда следует, «если не донесу я». Проконсул потребовал криворукого раба примерно наказать и проследил, чтобы кара вышла суровой. Палками Ушастый, у которого тогда было совсем другое имя, не отделался. Филокид отправил его на рудники.

— Шнашаа абота шавшем п’оштая быва, тока я вшо одно ашшт’оивша. И жбежав.

— Сбежал?

— Ага. П’ибивша к ихим юдям. Ну и погуяв маошть ш ими. Поймаи.

Взгляд Бергея невольно скользнул по лбу Ушастого. Клеймо FVG в полумраке подземелья было неразличимо, но, конечно, никуда не делось.

— Два ажа я в беах быв, — вздохнул раб, — в т’етий аж шонышко уж не увижу.

— Сколько тебе лет? — спросил его Бергей, прикидывая, как же долго продержался под землёй этот старик.

— Много, — ответил Ушастый, — двадшать пять.

В их разговоры мало кто встревал. Бергей узнал имена троих рабов, но те, в отличие от Ушастого, не горели желанием общаться. Спали узники тут же, где работали. Гадили в вёдра, которые забирали другие, почище, те, что приносили еду. Про них говорили, что они видят солнце и вообще живут не так уж плохо, ходят без цепей. За это всё кандальники их ненавидели. Временами грозились побить, но это были пустые угрозы — сил против «верхних» ни у кого из узников не хватило бы, не говоря уж о холёных надсмотрщиках.

Бергей с удивлением узнал, что эти ублюдки с палками — по большей части тоже рабы, только кормят их не хуже, чем легионеров и даже снабжают женщинами. Последним обстоятельством Фуфидий особенно любил позлить Аорса, всё время рассказывал в какой позе только что отодрал очередную «волчицу».

— Да-а, будь у Аооша хег, нам тут вшем не шдобовать, — ухмылялся Ушастый во время отдыха.

— Даже если бы не отрезали, всё одно не стоял бы, на таких харчах, — пробормотал ещё один сосед Бергея, что сидел слева.

— Верно, — поддакнул третий, — у Ыы хер на месте, а тоже не стоит.

— Так он же Детоюб, — заметил Ушастый, — не по бабьей шасти. И не по мушшкой.

— Детолюб? — нахмурился Бергей, — он что же, детей насиловал?

— Не, — сказал сосед слева, — заливает Ушастый.

— А вот и нет, — возразил дважды беглый, — ты не видев. Малшонку к нам кинули как-то. Ыы его увидав, да жаюбив.

— Сука… — процедил Бергей.

— Да не, он не хегом. Он его эта. Об’имав. Затискав, каоше. Дошмехти. Выв и кашавси. Как ш ебетёнком мевким. Будто пешню пев. У Ыы, говоят, детей убии, на г’ажах ево. Вот он и юбит тепей всех, кто похож. Тока паень жадохша. Бед’яга.

Бергей скрипнул зубами. Представил Дарсу в лапах неведомого чудовища. Нет, это неправда. Это невозможно. Он закрыл лицо руками.

Эта мысль теперь его не покидала. Точила изнутри. Он до сих пор не видел «грызунов», о которых было столько разговоров, и прежде не жаждал встречи, но вот теперь его неудержимо тянуло в глубь куникулы. И однажды, когда туда пронесли еду, он, гремя кандалами, поковылял за рабом с лампой. Никто его не задержал.

В самом конце тоннеля тьма извергла из себя косматое человекообразное существо. Оно сидело на корточках и держало в руках большой продолговатый камень. Бергей содрогнулся. Камень был грубо обтёсан киркой в форме… спелёнутого младенца. И косматый баюкал его, негромко подвывая.

— Ты! — в грудь Бергея упёрлась широкая жёсткая ладонь другого «грызуна», Аорса, — кто?

Голый сармат был плечист и ширококостен, наверное, когда-то отличался не только силой, но и немалым жирком. Однако сейчас усох, хотя всё ещё выглядел куда бодрее остальных кандальников. При этом мужские причиндалы у него отсутствовали.

Бергей не ответил. Попятился.

— Дак? — угрожающе оскалился Аорс.

Бергей мотнул головой и отступил во тьму. Где сразу получил по спине палкой Фуфидия.

— А ты чего сюда припёрся? А ну марш назад!

Бергей повиновался.

С того дня он окончательно потерял покой и сон.

Перед глазами всё плыло. Голова кружилась. Забываясь сном, он видел брата в руках косматого чудовища. Дарса кричал, звал его на помощь.

Бергея трясло. Следующие два или три дня,