Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

вернее, их подобия, ему становилось всё хуже. Он еле волочил ноги, корзина стала совсем неподъёмной. Перед глазами мелькали красные сполохи. Голову будто тисками сдавили. А когда натянулись канатами мышцы, затрещали суставы и кости, он всё понял.

На невидимом из подземелья небе взошла полная луна.

Но здесь, во тьме, под толщей горы, Бергей не слышал голос Владычицы. Зов её был совсем слаб. Ногти на скрюченных судорогой пальцах так и остались ногтями.

Он встал и, спотыкаясь, снова побрёл вглубь куникулы. Никто его не остановил, рабы спали. В ещё недавно совершенно непроглядной темноте он видел белёсые силуэты каждого из них. Это тоже было даром Владычицы.

Ыы дремал, скорчившись вокруг своего камня. Рядом растянулся Аорс.

«Об’имав. Затискав дошмехти».

Бергей глухо зарычал, и косматый безумец тут же распахнул глаза. Они полыхнули, как две белых звезды, видимых только молодому волку. В следующее мгновение Бергей вцепился «грызуну» в горло. Тот захрипел, попытался оторвать пальцы убийцы. Он был сильнее юноши. Там. Наверху. Даже и здесь, но только не сейчас, не в эту ночь, пусть и не принёсшую Бергею полной силы.

Он хрипел, глаза вылезли из орбит. Бергей глухо рычал и продолжал давить.

Косматый обмяк.

Едва юноша это почувствовал, как в тот же миг чья-то костистая рука перехватила за горло уже его. Но удержать ликантропа, пусть и в замершем превращении, у сармата не получилось. Бергей вывернулся. Они схватились с Аорсом лицом к лицу. Сцепились и замерли на мгновение, тяжело дыша. Оба не проронили ни звука. Сармат не звал никого на помощь, давил своим немалым весом, а юноша, быстрый и гибкий, наполненный нечеловеческой силой, сделал нырок, проскользнул под рукой неискушённого в борьбе Аорса, прошёл в ноги и, зацепив голень, повалил противника. Весьма неудачно для того. Здесь не песок палестры, а грубый и острый камень. Череп сармата хрустнул и Аорс затих.

Бергей отполз на четвереньках от его тела. Повелитель Зверей и Владычица Луны так и не сумели в полной мере пробудить своё дитя. Дарованные силы покидали юношу с каждым ударом сердца. Вновь закружилась голова и он, так и не сумев встать на ноги, провалился во тьму. В беспамятство.

Глава IV. Перекрёсток

Дарса любил смотреть на огонь. Наверное, не меньше, чем на воду. В журчащих струях лесного ручья он видел неведомое и прекрасное море, корабли, а в огне… Сам не знал. Ему просто нравилось смотреть и мечтать.

Море он увидел на исходе зимы. Мрачное, под непроницаемой серой пеленой облаков. Оно не манило обещанием чудес далёких стран. Оно пугало.

Первый корабль, на который он попал, оказался не прекрасным грациозным лебедем, как в мечтах Дарсы. Протекающее беспалубное корыто, на котором в жуткой тесноте сбились в кучу сорок дрожащих от страха и холодного ветра детей.

Корбиту качало на волнах чёрного Понта, маленьких пассажиров мутило, рвало. Почти всех душил кашель. Двоих выбросили за борт ещё до первого порта. То, что они не дышат, заметили не сразу. С одним из них, уже окоченевшим, Дарса просидел вплотную целый день.

Мальчик слышал, как ругались моряки, он понимал их речь. Они злились, что так испортится весь товар, что некие неведомые Дарсе хозяева жадны настолько, что не дали даже одеял для рабов.

Потом был какой-то порт и детей загнали в тёмный сарай, где они провели несколько дней, прежде чем их снова повели на корабль, куда больше прежнего.

На нём имелась жаровня и прямо в море корабельщики варили кашу. Дарсе повезло сидеть неподалёку от горячих мерцающих красным углей, ему было теплее, чем другим. Он смотрел на них и ничего не чувствовал. Его слёзы давно высохли, этому ещё дома поспособствовали палки надсмотрщиков, коих раздражал детский плач.

Дома… Его больше нет. Нет мамы. Нет Меды. Нет Бергея.

Они все мертвы… Наверное. Маму красношеие убили на его глазах. О судьбе брата и сестры он ничего не знал.

Первое время мальчик надеялся, что вот-вот появится Бергей, непременно в сверкающих доспехах, на коне, по правую руку от грозного и великого царя Децебала. что приведёт новое войско на помощь, как обещал. Надеялся и даже ободрял своих товарищей по несчастью.

Надежда давно растаяла без следа.

Но вот теперь он сидел в лесу у костра, смотрел на огонь и пытался осознать перемены в собственной судьбе, что произошли столь стремительно.

Сухо потрескивал хворост. Весело плясало пламя. Оно будто ободряло Дарсу: «Не грусти, малыш! С ним тебе больше нечего бояться».

С ним. С кем? Кто он такой?

Здоровенный дядька, забравший его у работорговцев, назвался Палемоном. Он сидел напротив на коряге и задумчиво разглядывал своё немногочисленное имущество. Прежде оно бы восхитило мальчика, но ныне он смотрел на него отстранённо. Способности удивляться и радоваться ещё предстояло вернуться в его сердце.

Палемон поглаживал ладонью лезвие боевого топора. Дарса, сын тарабоста, за свою жизнь перевидал немало оружия и вовсе не только дакийского. В свои девять с небольшим лет он легко отличил бы сарматский топор от фракийского. Первые узкие, чуть изогнутые вниз. Ими хорошо прорубать доспехи. Лезвие вторых более широкое, с «бородой».

Он видел и простое, никак не украшенное оружие, и дорогие топоры богатых воинов с волками или грифонами на обухе. Имелись и двуострые, где на обухе вместо фигурки второй клинок, причем сарматский, тогда как первый — фракийский.

Топор Палемона не походил ни на те, ни на другие. Его лезвие было широко, но не «бородато», равномерно загибалось вверх и вниз красивой дугой, а на обухе разместилась острая пика. Но это было ещё не самое необычное. Даже не подержав оружие в руках, Дарса видел, что оно тяжело, гораздо тяжелее, чем принято ковать, стало быть, рассчитано на очень сильного человека. Но вот зачем?

А ещё топор был богато украшен. Сталь протравлена и в канавки искусно вделана серебряная проволока, сплетавшаяся в изображение чьей-то оскаленной пасти. Что за зверь не разобрать, только зубищи блестят.

— Кто это? — осторожно спросил Дарса, — волк?

Палемон улыбнулся.

— Лев.

— Я видел львов, — тихо сказал Дарса, — золотых и серебряных. У отца на кубке такой зверь был.

— А живых видел?

— Нет.

— Сейчас почти невозможно здесь льва встретить, — согласно кивнул Палемон, — а когда-то было много. Но за морем их по-прежнему видимо-невидимо.

— А ты видел… господин? — это слово далось мальчику непросто.

— Видел,