Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

всю его говорливость и расслабленность как ветром сдуло. Весь оставшийся день и два следующих, пока они не добрались до цели, лица его не покидало выражение крайней озабоченности.

* * *

…Вот сейчас он себя ощущал кабаном, которого поворачивали на вертеле над костром. Солнце стёрло с лица всегдашнюю ироничную усмешку. Оно жгло злее раскалённого железа, жарило нестерпимо, невыносимо. Кожа покраснела и начала дымиться. Ему казалось, будто проклятые лучи достали его даже под плотным плащом. В голове пойманной птицей билась единственная мысль:

«Скорее назад!»

Назад, под спасительную крышу.

Но он стоял снаружи, превозмогая себя. Даже сделал несколько шагов вперёд. Зачем? Чтобы лучше видеть?

Но он сейчас не видел ничего. Только свет, ослепительный белый свет, что бил одинаково со всех сторон.

Хотя… нет. Не со всех. Там, впереди, он казался куда интенсивнее того источника, что висел в небесной синеве и потому так привлекал внимание.

Что это?

«Госпожа моя, что там? Я не вижу…»

Ответа не последовало.

Алатрион больше не мог терпеть и вернулся в реду. Захлопнул дверь. Бесчувственная женщина внутри, с ног до головы закутанная в черное так, что только глаза торчат наружу, не очнулась.

Алатрион поднёс ладонь к глазам. Дрожали пальцы. Они тоже покраснели и покрылись волдырями, будто он их засунул в кипяток.

— Ехать вперёд, мой господин? — спросил сидевший на козлах Ликимний.

Вперёд? К этому свету? Нет… Нет, невозможно. Кем бы ни был этот враг, схватиться с ним сейчас, под солнцем, немыслимо.

Но всё же, кто это? Что это?

— Нет… — прохрипел Алатрион, — сверни с дороги. Пропусти их… Кто бы там ни был…

Глава V. Дело о пропавшем свитке

Тело несчастного Метробия отнесли в крипту, подвал возле городской курии. Это небольшое сводчатое подземное помещение выполняло несколько функций. Иногда здесь содержали заключённых. Бывало, что на время сюда приносили покойников для осмотра врачом и установления обстоятельств смерти. Разумеется, лишь в тех случаях, когда мертвец оказывался человеком из низов и его не могли сразу забрать родственники.

Курия — изначально совокупность нескольких родов в Древнем Риме, а также здание для заседаний Сената или городских собраний в колониях и муниципиях.

Увиденное в крипте Тиберия не слишком впечатлило. За годы службы он встречал раны куда страшнее. Даже вердикт врача, что эта действительно нанесена зубами и кровь в теле напрочь отсутствует, не особенно его напугал. Но вот слова, что произнесли Калвентий Басс и Публий Гостилий заставили напрячься не на шутку.

Эмпуса? Стрикс?

По приказу Филадельфа стража доставила в крипту домашних рабов Софроники. Их было всего двое — пожилой хромой привратник Гениох и толстая кухарка Трифена. Они ничего не смогли рассказать по сути дела. Толстуха непрерывно причитала и голосила, эдил в конце концов велел её гнать. А старик-варвар говорил на греческом исключительно скверно, латынь вообще не знал. Но хотя бы остался невозмутим и поведал, что убиенный юноша служил у госпожи Софроники переписчиком книг, был тих и незаметен, водил дружбу с рабом молодого господина Ктесиппа.

— Ясно. Из одного теста, — отметил Гостилий.

— Кто? — спросил Тиберий.

— Покойник. Этот Ктесипп у нас тут известен, как книгочей. В облаках витает. Тоже, как варвар сказал — «тыхэй, низаметнай». Вот я и говорю — из одного теста.

Тиберия подобное сравнение рабов и господина несколько покоробило, но он промолчал. Басс усмехнулся. Он, в отличие от приезжего отставника знал, что хотя Ктесиппа нередко видели в компании молодых богатеньких бездельников, но был он чрезвычайно беден. Постоянно над ним подшучивали из-за этого, особенно Юлий Антиной, местный «арбитр изящества». Однако Ктесиппа всегда приглашали на симпосионы, ибо «золотая молодёжь» любила выделить себя перед римлянами показной образованностью и потому им был нужен книжник — развлекать их в подпитии философскими диспутами.

Арбитр изящества — arbiter elegantiae — законодатель мод.

— Не следует ли поговорить с рабом этого Ктесиппа? — спросил Тиберий, — да и с самим хозяином не повредит.

— Да они тут причём? — фыркнул эдил, — не думаешь ли ты, Максим, что эти книжные черви ночью бегают по улицам и пьют кровь прохожих? И приятеля своего загрызли?

Тиберий не ответил, подумал только, что вот Марциал бы так не отмахнулся. А эти… Да уж, как всё же отличается служба на границах империи от здешней благополучной жизни. И сколько ему придётся к этому привыкать.

— Никто никогда не слышал, чтобы кровь сосали существа мужского пола, — с видом знатока добавил Калвентий, — всё это зло исходит от баб.

В общем, от предложения Тиберия эдил и иринарх отмахнулись, и немедленного согласия поучаствовать в розыске убийцы бывший декурион не дал. Весь день потом терзался и метался. Перед глазами стояла оскаленная пасть ликантропа.

Бесила Руфилла. Жёнушка, когда он рассказал ей о сути дела, дважды завела разговор о том, как замечательно пошли бы их дела, стань Тиберий эдилом, а потом и декурионом. В её рассуждениях он лет за пять вообще до дуумвира подрастал.

— Коль ты богат, серебряным-то копьём воевать легко, — ворчала Руфилла, показно вздыхала и демонстративно бросала взгляды в сторону комнатушки, где было сложено воинское имущество мужа, — а ты стальным попробуй.

«Сражаться серебряным копьём» — добиваться своего путём подкупа.

Намёки Домиции Максим прекрасно понимал, и они его раздражали. Хотелось её треснуть. Но в конце концов он решился и вечером явился к Калвентию.

Во всеоружии.

Басс удивлённо вытаращился на бывшего декуриона в кольчуге и шлеме, с длинным мечом, кинжалом и овальным щитом. Разве что копья тот не захватил.

— Ты чего? — спросил иринарх.

— Ловить эмпусу, — мрачно ответил Максим.

Калвентий заметил, что декурион накрутил вокруг шеи не один, а целых два шарфа, да так, что голова у него еле поворачивалась.

Они разделили городскую стражу и всю ночь слонялись по улицам, вздрагивая от каждого шороха. Никаких стриксов и эмпус, конечно, им не встретилось. До полудня Тиберий отсыпался, потом пил, успокаивая нервы, и опять спал.

Ночь снова провёл на улицах.

На третью над ним уже начали тихонько посмеиваться. Он это видел и злился. Из-за какой-то мелочи разругался с Руфиллой.

Ближе к вечеру опять явился к Филадельфу узнать, не будет ли каких новых распоряжений, в надежде, что эдил ночную суету отменит. Нежелание Публия Гостилия