Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Палач-торментарий усадил подвывающего и связанного Иеронима голой задницей на козлы. Бревно, служившее «спиной лошадки», обтесали так, чтобы вверх торчал острый клин. Раб сразу заорал, но это было только начало. Ему даже ещё не задали ни одного вопроса. Калвентий намеревался его «малость размягчить». Торментарий привязал к ногам бедняги свинцовые гири. Его господина посадили на стул напротив. Обычный.

Торментарий — «растягиватель».

Раб истошно орал, а Ктесипп обливался холодным потом и стучал зубами.

— Ну так вот, стало быть, — Калвентий уселся подле книгочея, — рассказывай, как удумали вы раба Софроники прирезать.

— О чём ты?! Я не понимаю! — верещал Ктесипп, — я невиновен! Отпустите! Я пожалуюсь дуумвирам! Это произвол!

— Ясно, — вздохнул иринарх, — отдохни пока.

Он повернулся к рабу и задал тот же вопрос ему. Иероним орал, но в убийстве не сознавался.

— Ишь ты, — раздражённо протянул Калвентий, — никогда бы не подумал, что этакий слюнтяй упёртым окажется. Говори, дурень! Коли жопа привычна, так железо-то раскалить недолго!

— Не то ты спрашиваешь, — нахмурился Тиберий.

— Ну сам спроси!

Тиберий повернулся к торментарию:

— Расслабь-ка его.

Тот посмотрел на иринарха. Калвентий кивком подтвердил приказ. Палач снял с ног раба гири. Иероним заёрзал, пытаясь приподняться на бёдрах и спасти задницу от острого клина.

— Известно нам, что водил ты дружбу с убиенным Метробием? Было такое?

— Было… — пробормотал Иероним, стуча зубами, — приятельствовали…

— От него ты узнал о книге этого, как там его, Мемнона? Из Гераклеи. Цены немалой.

— Да… От него…

— И господину рассказал, — кивнул Тиберий, — а он, значит, так ей соблазнился, что покой и сон потерял.

Декурион посмотрел на Ктесиппа. Тот тоже стучал зубами. И, похоже, все ещё не понимал, куда клонит дознаватель.

— Потерял… — подтвердил раб, покосившись на господина.

— А денег у него на книгу не было, — продолжал рассуждать Тиберий, — вот и придумал ты подговорить Метробия её выкрасть, да вам продать.

— Я не придумывал! — заорал раб.

— А, стало быть, это твой господин горазд на такие подлости? — подал голос Калвентий, — а с виду и не скажешь.

— Что вы пообещали Метробию? — спросил Тиберий, — он, как говорят, тюфяк, вам под стать.

— Я не п-покупал его! — неожиданно возопил Ктесипп, — у меня и денег нет!

— Ну да, потому и зарезали.

— Не резали! И на кражу не п-п-подбивали! Я П-плутарху… Плутарху п-письмо написал! Сюда его п-пригласил. А с Метробием я о книге говорил раз, но не п-просил ничего, не склонял ни к каким з-з-з…

Он аж покраснел, пытаясь выговорить последнее слово

— Злодействам! — подсказал Иероним.

— Да!

— Плутарх? — спросил Тиберий, — кто такой Плутарх?

— Учёный муж. Из Херонеи, — ответил Ктесипп, — это в Б-беотии.

— Он здесь причём?

— Я писал ему… П-пару раз… В-выражал в-восхищение. А он мне отвечал! — Ктесипп зачастил, сбиваясь и заикаясь, — он сейчас п-про К-к-красса п-пишет. Жжиыы…

— Чего жужжишь? — поморщился Калвентий, — то зудит, то жужжит.

— Ж-жизне… Опп… п-писание.

— Про Красса? — приподнял бровь Тиберий, — какого Красса?

— Ну, п-про три… триумв-в-вира. Д-давно жил. Лет п-полтораста н-назад. Б-больше. Эта книга Мемнона, т-там в-важжное. П-про Красса и Сп… Спп… Я х-хотел п-первым… Рассказать.

Тиберий и Калвентий переглянулись. Декурион кивнул в сторону, дескать, отойдём.

— Может и не врут.

— С чего бы? — недоверчиво нахмурился Калвентий.

— Да как-то замудрёно всё. Плутархи какие-то, Крассы. Язык заплетается, а чешет несусветную хрень бодро. Был бы он воришка рыночный, я бы не купился, но этот явно не таков, чтобы сходу сочинять.

— В книгах своих набрался, — буркнул Калвентий.

Он велел подручным разделить подследственных. Ктесиппа увели в отдельную камеру и продолжили допрос раба. К «лошадке» больше не прибегали. Иероним и без неё трещал, как цикада. Потом их с Ктесиппом поменяли местами. Показания в целом сходились.

Иероним узнал о книге от своего приятеля. Метробий похвалялся на агоре, что госпожа его купила свиток за большие деньги. Деньжищи, как говорил он, закатывая глаза. А ему, Метробию, конечно, досталась великая честь переписывать это редчайшее сокровище. Он весь раздулся от гордости.

Иероним рассказал о том господину, тот тоже возбудился. Но даже речи не шло, чтобы книгу купить или украсть. Ктесипп просто переговорил с Метробием в лавке Софроники, узнал кое-какие подробности о содержании свитка и вприпрыжку побежал домой, писать Плутарху из Херонеи. Он жаждал лишь славы открывателя, который первым сообщит ценнейшие для известного историка сведения. Пригласил Плутарха в Филиппы.

— Едва ли они, — подвёл итог Тиберий.

— Что же, снова на эмпусу валить? — мрачно буркнул Калвентий.

Бывший декурион наклонился к Ктесиппу:

— А ещё кому-нибудь про книгу ты рассказывал?

— Да… — признался тот, — на симпосионе п-похвастался. У Антиноя.

Тиберий посмотрел на Калвентия.

— А вот этого так запросто на «лошадке» не прокатишь, — мрачно покачал головой Басс.

Они вышли из крипты. Калвентий подозвал старшего из своих подчинённых и распорядился:

— Ктесиппа отпустить. Запретить выезжать из города, предупредить все смены стражи на воротах.

— Через стену не перелезет? — хихикнул Тиберий, — а вдруг у вас тут по клоаке можно к морю проплыть?

— Не смешно, — поморщился иринарх, — раб его пока у нас посидит.

— Что дальше? — спросил Тиберий.

— Не знаю. Пошли к Филадельфу.

Эдил выслушал дознавателей с таким видом, будто проглотил таракана. Или жабу. И когда Тиберий тот же вопрос задал ему, лишь вздохнул и поджал губы.

— Скаева сегодня орал на форуме, что эдилы обгадились и не могут обеспечить безопасность и правопорядок.

— И поди, пытался организовать сбор денег на чистые тоги? — поинтересовался Калвентий.

Филадельф наградил его свирепым взглядом. Гай Муций Скаева был городским заводилой. Будоражил горожан рассказами о том, что во власти воры, совет декурионов в сговоре с публиканами и налоги завышены чуть ли не вдвое, суды продажны, кругом заговоры и вообще разврат. А эдилы всё это покрывают за подарки от богачей. И потому надо выбрать эдилом его, Гая Муция. Очевидно, только он достоин покрывать эти безобразия.