Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Хорошо у тебя, мне понравилось, — одобрил он жильё.

Заскрипела деревянная лестница. По ней поднимались мальчишка-посыльный и незнакомый человек, закутанный в синий плащ.

— Вот и лекарь идёт, — сказал Афанасий, — а мне пора, пойду я работать, а то нельзя надолго лавку оставлять.

Врачом оказался мужчина, немногим старше сорока лет, чернобородый, очень загорелый.

— Квинт Мофий Эвхемер, — представился врач, — что у тебя случилось?

— Не у меня, — ответил Палемон.

Он вкратце пересказал историю Дарсы, не скрывая как тот к нему попал. Пояснил, что хочет точно узнать, не болен ли мальчик какой-нибудь хворью, ведь от работорговцев, нечистых на руку, можно ожидать всяких подлостей.

Врач кивнул. Подвёл Дарсу к окну, стащил с него драную эксомиду. Он ощупывал исхудавшее тело мальчика, считал биение сердца, даже приложил ухо к груди.

Дарса безропотно подчинился всему. Показал язык, дышал и не дышал по указу лекаря.

— Прежде чем-нибудь болел подолгу?

— Не помню, — тихо сказал Дарса.

— Мать не рассказывала?

— Нет, — Дарса шмыгнул носом.

Квинт Мофий внимательно посмотрел ему в глаза, потрепал по волосам и сказал сочувствующим тоном:

— Со временем пройдёт.

— Что? — нахмурился Палемон.

— Тоска, — сказал врач и отвернулся. Он надолго замолчал, смотрел в окно, на воробьёв, чирикавших на крыше напротив. Потом с видимым усилием отвлёкся от своих мыслей, и сказал Палемону:

— Мальчик здоров. Конечно, он сильно устал и напуган, но со временем это пройдёт. Просто надо кормить его получше. Мясной бульон, молоко, овощи свежие, ну и побаловать иной раз чем-то повкуснее. Ты любишь пироги с мёдом?

Дарса кивнул.

Лекарь взял оплату и собрался уходить. Палемон придержал его у двери и шёпотом спросил:

— Почтеннейший, ты точно не заметил ничего необычного?

— Нет, — удивлённо ответил Эвхемер, — а что ты ожидал услышать? Похоже, добрый человек, ты чего-то недоговариваешь.

Палемон смутился.

— Да нет… По правде сказать, я сам не знаю. Переживания просто какие-то. Похоже, уже привязался я к парню.

Эвхемер прищурился. Было видно — объяснениям Палемона не поверил. Уж очень странной выглядела эта просьба в устах человека, отобравшего мальчика у работорговцев меньше нундин назад.

— Нет. Ничего необычного. По правде сказать, для более полной картины стоило бы осмотреть и попробовать мочу мальчика.

— Это важно? — спросил Палемон.

— Не думаю, что есть большая нужда, — пожал плечами врач, — я не вижу никаких хворей, увечий или скрытых пороков. Душевные раны лечит время. Возможно, что-то проявится позже. Ты знаешь, где меня найти.

Палемон кивнул. Врач удалился.

Здоровяк прошёлся по комнате, потом сел на табурет, который заскрипел под его весом. Он внимательно смотрел на Дарсу, который сжался в комок, и не знал, что и сказать.

— Этот лекарь был рабом, — уверенно заявил Палемон, — видишь, до сих пор забыть не может. А свободу, значит, не так давно получил. Так что ты, гляди на людей, примечай, пригодится.

Потом он попытался улыбнуться, но вышла кривая усмешка.

— Ну, хватит сидеть тут. Пошли лучше проверим, какие у нашего Афанасия пекут пироги.

Голос его прозвучал как-то невесело.

* * *

Вот чего в благополучных Филиппах не хватало добрыми квиритам, так это амфитеатра. Но мириться с сим вопиющим неудобством они, разумеется, не собирались, а потому ещё при Марке Антонии приспособили под свои нужды местный театр.

Конечно, это получился такой рак на безрыбье. Орхестру ареной без смеха не назвать. Кавея — словно надкусанное яблоко. В общем, сплошное недоразумение. Но сколько прошений колонисты не подали цезарям о строительстве приличного амфитеатра — всё без толку. Потому как накладно для провинции. Особенно скупердяйствовал Траян. Без его личного дозволения даже бань не построить.

Орхестра — «место для танцев» — круглое (в Греции) или полукруглое (в Риме) пространство между трибунами зрителей (кавеей, «пещерой») и проскением. Проскений — «перед скеной» (сценой) — возвышение, на котором играли актёры. Возвышался над орхестрой примерно на полтора метра. За ним располагалась скена, ещё одно возвышение, или даже здание в несколько этажей, с театральными машинами, комнатами для переодевания актёров.

В Италии школы гладиаторов строили прямо возле амфитеатров. В Риме колосс Флавиев соединялся с Большим лудием подземным переходом. В Филиппах всё иначе. Школа ланисты Гая Помпония располагалась вне города. Но в то же время совсем близко. Шагах в трëхста от Неаполитанских ворот.

Лудий, лудус — школа гладиаторов.

К ней и направлялся Палемон, оставив Дарсу на попечение Афанасия.

Он постучал в дверь. Открылось маленькое квадратное окошко.

— Что надо? — поинтересовался раб-привратник.

— Доложи господину, что Палемон из Фессалоникеи желает обсудить с ним важное дело, — сказал здоровяк.

Окошко закрылось. Палемон упёр руки в бока и неодобрительно покосился на солнце.

— Кто?! — раздался в глубине дома исполненный изумления возглас.

Палемон усмехнулся. Что-то грохнулось, наверное, стул.

Дверь отворилась.

— Прошу, следуй за мной, — пролепетал раб, смущённый необычным поведением господина.

Они прошли вестибул и атрий к хозяйскому кабинету, таблинию. Палемон отметил, что здесь имелась дверь и открывалась она наружу. Не сказать, что деталь совсем уж необычная, но всё же чаще хозяева ограничивались простой занавеской

За дверью в небольшой комнатке ожидали двое. Он обоих знал. Был ещё третий — один из домашних рабов, ничем не примечательный малый, почти неотличимый от мебели, не в счёт.

За столом сидел лысый толстяк, а за его спиной скрестил руки на груди «ячменник» по имени Урс. Медведь.

— Палемон! — воскликнул Помпоний с искренним удивлением, — дружок! Ты ли это?

— Он самый, — усмехнулся гость.

Помпоний обернулся к Урсу. Тот остался невозмутим. Ланиста снова посмотрел на посетителя.

— Боги подземные… Какими… э… судьбами у нас? Неужто решил принять моё предложение?

— В некотором роде, да.

— Вот как? — Помпоний снова посмотрел на Урса.

«Ячменник», в отличие от господина, ни на ломаный асс не выглядел удивлённым. Или успешно это скрывал.

— А как ты… Это самое… Ты же… Ну, короче, как бы…

— Умом скорбный? — спросил Палемон.

Помпоний кивнул.

— Знаешь, бывают такие люди, в театре дают представления? Личины надевают богов и всяких там героев.

— Так ты актёр? И это твоё… как бы… короче… Притворство?

— Вроде того, —