Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

К подъехавшей повозке подскочил мальчишка, попрыгал на одной ноге возле возницы, немолодого горбуна, весьма непривлекательной наружности.

— Господин! Пошли, покажу мансион хороший? Всего за асс!

— Кыш отсюда, — недружелюбно отмахнулся горбун.

Мальчишка отбежал, рядом с ним появились ещё двое. Один указал на возницу пальцем и язвительно пропел:

— Горбатый конь уродлив видом, — кричал верблюду жеребец. Ответил тот — ещё бы один горб, я был бы всех на свете краше!

Ликимний мрачно погрозил им кулаком. Мальчишки со смехом и визгом бросились врассыпную.

Какой-то случайный прохожий рассмеялся:

— Эти засранцы верблюда и не видали!

Ликимний покосился в его сторону:

— Ты сам-то видал?

Прохожий не ответил.

Горбун подошёл к двери повозки, приложил к ней ладонь и сказал:

— Мой господин, мы на месте. Здесь конюшни. Я позабочусь о лошадях и всё узнаю.

— Действуй, — раздался голос Алатриона.

Дверь повозки так и не открылась. Ликимний достал из ящика под козлами пару кожаных мешочков с деньгами и ушёл на конюшню. Через некоторое время вернулся с двумя людьми. Лошадей распрягли и увели. Ликимний огляделся по сторонам и тоже удалился. Пара зевак смотрели ему вслед и обсуждали горб.

Реда осталась стоять возле почтовой станции. Мало кто обращал на неё внимание. Какой-то забулдыга обошёл кругом, хотел было заглянуть в ящик, из которого Ликимний доставал деньги, но только дотронулся до него, как тут же подскочил, словно ошпаренный и удрал.

Больше к повозке никто не подошёл. Её будто даже мошкара стороной облетала.

Ликимний вернулся на закате. Он не успел постучать в дверь повозки, как она отворилась и Алатрион вышел наружу. Он был закутан в плотный плащ, покрывавший голову. Посмотрел на своего слугу и спросил:

— Успешно?

— Да, мой господин, — ответил горбун, — дом у северных ворот. Они маленькие, и улица не проезжая. Малолюдно.

— Пойдём.

На повозку Алатрион даже не оглянулся.

Стремительно сгущались сумерки, горожане покинули улицы, и врач с горбуном на своём пути почти никого не встретили. Но даже если кто и попался навстречу, Алатрион вряд ли его заметил. Он шёл, погружённый в своим мысли настолько глубоко, что не видел ничего и никого вокруг. Даже семенившего впереди Ликимния. Всех чувств осталось лишь на то, чтобы не потерять горбуна в лабиринте здешних переулков.

Дома врач видел сложенными из грязных полупрозрачных стеклянных кирпичей. Людей — едва различимыми бледно-жёлтыми пятнами. Некоторые здания источали бледный багрянец. Но далеко не все. Заходящее солнце позолотило множество домов, но для Алатриона большая часть оставалась серыми. И лишь немногие будто в пламени горели.

Храмы.

Он смотрел на них с раздражением, как на досадную помеху. Всё должно быть серым. Всё.

Пусть горят лишь следы.

И они здесь были. Вот только очень слабые, едва различимые. Он не мог сказать, куда они вели.

Меж домами гулял разыгравшийся к ночи ветер и полы плаща Алатриона развевались, словно крылья огромной птицы.

Шли долго, город немаленький. Наконец, Ликимний сказал:

— Этот дом.

— Стучи.

Ликимний огляделся по сторонам. Постучал в дверь. Ждать пришлось недолго, внутри раздался молодой голос:

— Кто там?

— К почтенному Салмонею, сыну Салмонея, по делу! — громко ответил горбун.

— Поздно уже! Господин не принимает. Ступайте прочь.

— Негодный раб! Твой господин лишится корня дураков из-за твоей нерадивости!

— Ничего не знаю! Проваливайте!

Алатрион закрыл глаза и спросил, очень медленно и негромко, свистящим шёпотом:

— Юноша. Как твоё имя?

Ликимний считал удары сердца. На двенадцатом из-за двери снова послышался голос. Звучал он странно, совсем не так раздражённо, как прежде.

— Герпилл.

— Открой дверь, Герпилл.

Щёлкнула задвижка, заскрипели петли. Раб отворил дверь. Ликимний посторонился. Привратник, молодой человек лет двадцати, выглянул наружу с зажжёной лампой.

— Кто здесь?

— Это я, Герпилл. Ты узнал меня.

То был не вопрос.

— Да, господин, узнал. Радуйся!

Слабого света лампы хватило Ликимнию, чтобы разглядеть, как расширились зрачки раба, при этом он смотрел на Алатриона так, будто не видел его. Или, наоборот, видел, но нечто иное.

Глаза врача были по-прежнему закрыты.

— Ты тоже рад меня видеть, Герпилл. Сейчас ты хорошо послужишь хозяину. Он будет доволен. Позови его. Он давно хотел купить траву-человека, белый корень, мужчину.

— Да, господин.

Раб скрылся в доме, оставив дверь распахнутой. Алатрион не двинулся с места.

Внутри раздался сердитый возглас:

— Что ты несёшь, дрянной бездельник! Какой ещё корень в такой час?

Через некоторое время на пороге появился раздражённый хозяин. Из-за его спины выглядывали двое рабов, мужчина и женщина.

— Что надо?

— Радуйся, Салмоней, сын Салмонея, — глаза врача распахнулись, — ты ведь помнишь, как сегодня в полдень на агоре мы сговаривались с тобой о покупке мандрагоры? Она очень нужна для твоих занятий.

— Да… — пробормотал хозяин внезапно изменившимся тоном, — нужна… Для моих занятий.

— Я принёс её. Позволь мне зайти в дом.

— Конечно. Проходи, уважаемый, — хозяин посторонился.

— Ты позволяешь мне входить в твой дом, когда мне будет угодно, — добавил Алатрион.

— Да… Когда угодно…

Алатрион вошёл в дом. За ним последовал Ликимний. Герпилл закрыл дверь. Врач улыбнулся и снова обратился к хозяину:

— Благодарю тебя. Теперь иди спать. Все уходите, вы мне не понадобитесь.

— Да, господин… — хором ответили хозяин и его домочадцы.

Салмоней повернулся и слепо, спотыкаясь, поковылял вглубь дома. Рабы тоже исчезли. Ликимний забрал у Герпилла лампу.

Алатрион и горбун прошли в атрий. Ликимний пару раз втянул носом воздух, будто пёс, ищущий след.

— Наверх.

Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Горбун распахнул перед врачом дверь, они вошли в комнату. Внутри стоял стол с весами и свинцовыми гирьками, ступками для приготовления порошков. Все стены были заставлены скаларами, забитыми снизу доверху склянками и горшочками, амфорисками, мешочками, ящиками, вязанками трав, источавших безумную смесь ароматов, способную вызвать головокружение.

Скалар — открытые полки, стеллаж.

— Прекрасно, — улыбнулся врач, — то, что надо. Останься тут. Я вернусь за нашей спящей красавицей.

* * *

Салмоней, сын Салмонея, фармакопол, бесстрастно смотрел на обнажённых мужчину и женщину, слившихся в одно целое на ложе, которое ещё утром принадлежало ему. Странное это было