Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Фармакопол — аптекарь.

Женщина шипела, как змея, и извивалась. Из груди мужчины извергался низкий рык. Но не было слышно, ни частого прерывистого дыхания, ни наигранных стонов, коими так любят изображать неземную страсть диктериады, надеясь раскрутить мужчину на лишний сестерций.

Диктериады — проститутки самого низшего класса.

Одежда Салмонея была забрызгана кровью. Только что он перевязал разорванное запястье Герпилла и выпроводил его из своей спальни, а теперь ждал новых распоряжений господина. Но тому пока не до того. Он пожелал свою женщину, что пила кровь Герпилла. Господин добр, он мог захотеть и жену Салмонея. Может ещё и захочет. Фармакапол был не против. Как и его жена. Как и все домочадцы.

Хозяин оставил имя. Мог бы дать другое. Бывший домовладелец так и поступал со своими рабами — называл их именами растений. Герпилл, Артемисия, Книдэ… Но господин добр, он сказал, что утром Салмоней снова будет Салмонеем. «В некоторой степени». Чтобы соседи не спрашивали лишнего. Наверное, это хорошо. Фармакапол не знал точно. Он сейчас ни о чём не думал и ничего не чувствовал. Он ждал.

Герпилл — тимьян. Артемисия — полынь. Книдэ — крапива.

Алатрион оскалился и резко оттолкнул от себя Гермиону. Та сползла на пол и вновь издала свистящее шипение, продемонстрировав врачу длинные клыки. Рот измазан кровью. Алатрион позволил ей напиться из вен одного из рабов, дабы пришла в себя. Возможно, это было ошибкой. Она теперь выглядела ещё более безумной, чем тогда, в Филиппах, после ночной прогулки.

Потому что мало дали. Поманили пульсирующей веной на шее, но напиться вдоволь не позволили.

Голая эмпуса на коленях подползла к неподвижному фармакаполу. Посмотрела на него снизу вверх. Улыбнулась. Такая улыбка легко обратила бы в бегство целый легион.

— Ступай, Салмоней, ты хорошо послужил сегодня. Отдыхай, — сказал Алатрион.

Фармакопол кивнул и удалился из собственной спальни в помещение для рабов. Гермиона вновь издала шипение. Обиженное. Как же, надкушенный кусок хлеба отняли.

— Тебе хватит, — врач остался непреклонен.

— Я хочу пи-и-ть…

— Дорогая, ты знаешь пословицу: «Где живу — там не гажу?» — проговорил Алатрион раздражённо, — попила и будет.

Право, не стоило её будить. Хлопот теперь не оберёшься из-за мимолётной слабости.

Эмпуса забилась в угол.

Алатрион провёл ладонью по лицу. Сейчас бы в самом деле выпить. Вот только для него давно нет в вине ни истины, ни лекарства. Долгое путешествие отняло слишком много сил. Он несравнимо выносливее человека, но дорога измотала вовсе не мышцы. К тому же под конец добавила тревог.

Что это было там, на перекрёстке? Проклятое солнце ослепило все его чувства, но он готов был поклясться, что сквозь стену неодолимого жара всё же уловил… нечто.

Что, если это был один из мальчишек? Призрачный след здесь, в Фессалоникее, запросто мог принадлежать ему. Что же теперь, бросаться обратно? В Филиппы? В Амфиполь? Дальше?

Бесполезно взывать к Госпоже. Рогатая Змея не ответит. Полтора века — слишком малый срок, чтобы её изучить, но всё же кое-что он понял. Ни она, ни Падший — далеко не всемогущи и не всеведущи. Это знание окрыляло его, ибо в нынешнем теле он имел куда больше возможностей, чем Госпожа.

А цена… Цена невысока.

Но сейчас он слишком утомлён для блуждания в тонких мирах. Нужен отдых. Эти забавы с Гермионой может ничего и не стоят, но и прибытка сил тоже не дают. Человек бы сейчас отвернулся на бок и захрапел. Алатрион, напротив, жаждал деятельности. Нет, не отрывать головы руками. Упражнять разум — вот, что нужно. Да хотя бы в латрункули сыграть. Только не с кем. Ликимний не силён. О Гермионе и говорить нечего.

Латрункули — римская игра, похожая на шашки.

Всю дорогу он тосковал по своей обширной библиотеке в Антиохии. Собираясь в путь, взял с собой накопленные за долгие годы изыскания о ликантропах, а также собственный трактат о телесных жидкостях, коему было ещё очень далеко до завершения. И несколько сочинений на ту же тему от коллег.

Чтение получилось тяжёлым, работа не шла. Какими только мысленными упражнениями он не пытался заставить себя сосредоточиться. Всё без толку.

А теперь слабый след мальчишек совсем выбил его из колеи. Тем, что выглядел он, будто мираж в пустыне. Было? Не было?

Проклятье…

— Мне нужен отдых… — пробормотал Алатрион.

Занять мысли чем-то иным. Хотя бы на вечер-другой. Игрой ума. И тут, внезапно, настоящий подарок ему преподнесла, сама того не желая, Гермиона.

Алатрион встал с кровати, подошёл к сундуку, который втащили в спальню рабы Салмонея и извлёк из него найденный в Филиппах свиток.

— Сокровище… — прошептал он еле слышно, — какое же это сокровище. Саллюстий отдал бы руку за обладание им!

Алатрион имеет в виду современника Нигидия, историка Гая Саллюстия Криспа.

Он закрыл глаза. Поднёс свиток к лицу, вдохнул запах папируса. Перед мысленным взором врача вихрем, галопом неслись картины юности Публия Нигидия.

Ему было всего двенадцать, когда начались события, о которых повествовала книга Мемнона Гераклейского. Она оказалась редчайшим сочинением, написанным со слов врагов Рима, и рассказывала о деяниях слуг понтийского царя.

Первая Митридатова война. Поход легионов Флавия Фимбрии. Битва при Риднаке. Осада Питаны. Попытка марианца Фимбрии договориться о совместных действиях против царя с сулланцем Лицинием Лукуллом. Неудачная. Стороны ненавидели друг друга гораздо больше, чем царя-варвара. И эта ненависть затянула в водоворот событий молодого трибуна по имени Квинт Север.

Алатрион посмотрел на сидящую в углу Гермиону.

— А я ведь слышал о нём! Когда мне было шестнадцать или около того. Ходили разговоры, будто Анний Луск поймал в Испании марианца, что продался царю и пытался сговорить понтийцев с Серторием. Его называли дезертиром из легионов Суллы. А я тогда всех спрашивал, как такое может быть — марианец, бежавший из сулланских легионов? Бессмыслица, ты не находишь, дорогая?

Эмпуса не отвечала, смотрела на врача, не мигая. Он скривился, но не прекратил свой монолог. Эти воспоминания, размышления вслух, сейчас были ему нужнее, чем вода путнику в пустыне.

— И вот, ты представляешь, Мемнон пересказывает слова некоего вифинца, будто этот самый Квинт Север — ни кто иной, как Спартак! Каково?

Гермиона не отвечала, она будто в оцепенение впала, как тогда, в Филиппах.

Алатрион налил себе вина и выпил. Поморщился. Бесполезное пойло. Тепло по жилам оно