Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

в себе — все это я где-то уже видел. В другой жизни. В памяти всплыл образ — высокая, статная девушка с косой, цвета спелой пшеницы и смеющимися глазами. Любава. Та, что была со мной в самой в нескольких битвах, в самой гуще событий, пока не пала от случайной стрелы. Та, чья смерть оставила в моей душе шрам, который, как мне казалось, никогда не затянется. Арина была другой — темноволосой, более резкой, более циничной. Но в них горел один и тот же огонь. Огонь жизни, который не боится ни грязи, ни опасности, ни условностей.

— И как же ты видишь нашу дальнейшую… совместную работу? — спросил я, поднимаясь с кресла и делая шаг к ней. Я чувствовал, как напряжение в воздухе нарастает, становясь почти осязаемым.

Арина не отводила взгляда. Она медленно, с вызывающим видом облизнула губы.

— А я думаю, она будет долгой. И счастливой.

Затем она покосилась на Вегу.

— И она, я полагаю, не против.

Я перевел взгляд на Вегу. Та не выглядела удивленной. На ее лице играла легкая, почти невесомая улыбка. Она смотрела на Арину с таким пониманием и теплотой, что все стало ясно. Между ними за то время, пока они работали на меня, установилась какая-то своя, глубокая связь.

— И когда вы только успели так спеться? — удивленно выдохнул я, делая еще один шаг и оказываясь прямо перед Ариной.

— Жизнь одна, Мстислав, — тихо сказала Арина, ее голос вдруг стал низким и томным. — И надо успеть все…

Легким, почти незаметным движением плеч она стряхнула с себя платье. Ткань соскользнула на пол, мягко шурша. Девушка стояла передо мной в одних лишь тонких трусиках, подчеркивавших ее упругую попку. Кожа ее в свете огня казалась матово-золотой.

Я не стал ничего говорить. Слова были бы лишними. Я обнял ее, чувствуя, как ее горячее, податливое тело прижимается к моей еще одетой груди. Ее губы нашли мои — жадно, властно, без тени стеснения.

И в тот же миг сзади ко мне прижалась Вега. Я почувствовал легкое прикосновение ее рук на моих плечах, ее запах — полыни и меда, смешавшийся с дерзким цветочным ароматом Арины. Ее губы коснулись моего затылка, затем плеча, пока она тихими, уверенными движениями помогала мне снять с себя одежду.

Это не была страсть отчаяния или просто животная потребность. Это было нечто большее. Слияние. Взаимное признание. Сложная, многогранная близость трех сильных, одиноких людей, нашедших друг в друге не просто утешение, а опору. Арина — своим огнем и прямотой. Вега — своей мудростью и магией тишины.

Мы оказались на огромной кровати, в центре затемненной спальни. Огонь в камине отбрасывал на стены танцующие тени наших сплетенных тел. Не было ни иерархии, ни правил. Было только ощущение полной, абсолютной свободы. Свободы от короны, от долга, от прошлого.

Я погружался в омут плоти и чувств, в водоворот прикосновений, поцелуев, стонов. Руки Арины, дерзкие и требовательные. Руки Веги, нежные и знающие. Их тела, такие разные, но одинаково желанные, переплетались со мной в сложном, чувственном танце.

В какой-то момент, глядя в горящие, полные упоения глаза Арины, я снова увидел в них отсвет другой пары глаз — из далекого прошлого. Но на этот раз воспоминание не принесло боли. Оно принесло странное умиротворение. Как будто что-то сломанное и незаживающее годами, наконец, встало на свое место.

«Кажется, этот вечер закончится… очень хорошо», — пронеслось в моем сознании, прежде чем оно полностью отключилось, захлестнутое волнами торжества плоти, доверия и давно забытого наслаждения.

Это была не просто ночь страсти. Это была ночь, когда стены, которые я выстраивал вокруг себя годами, дали трещину. И за ними оказалось не пустое место, а нечто теплое, живое и бесконечно ценное.

Утро пришло слишком быстро. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тяжелые шторы, казались назойливыми и неуместными. Они освещали беспорядок в покоях — сброшенную на пол одежду, два пустых бокала и один опрокинутый, тарелку с фруктами. Они освещали спящих женщин — Арину, разметавшуюся с царственной небрежностью, забравшую себе половину подушек, и Вегу, свернувшуюся калачиком рядом, ее лицо в спокойствии было почти детским.

Я лежал между ними, чувствуя на своей коже тепло их тел, и пытался ухватиться за остатки того странного, хрупкого покоя, что подарила мне ночь. Но он ускользал, как вода сквозь пальцы. За стенами дворца ждал реальный мир. Мир, в котором нужно было ставить точки. Кровавые, безоговорочные точки.

Осторожно, чтобы не разбудить их, я выбрался из постели. Оделся в простой, темный мундир без знаков отличия. Сегодня мне не нужен был блеск императора. Сегодня мне нужна была твердость палача и проницательность следователя.

Приказ Тайных Дел встретил меня все тем же гробовым молчанием. Стены, впитавшие крики и страхи, казалось, давили сильнее обычного. Разумовский ждал меня в своем кабинете. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах — та самая усталая готовность сделать грязную работу, что отличала истинного профессионала.

— Ваше Величество, — он склонил голову. — Все готово. Они в подземной камере номер семь.

— Допросные листы, — бросил я коротко.

Он молча протянул мне папку из черной кожи. Она была толстой, тяжелой. Я открыл ее. Лист за листом. Десятилетия преступлений. Взяточничество, вымогательство, убийства, сокрытие доказательств, торговля должностями, казнокрадство, создание преступных синдикатов, шантаж, пытки невинных… Список тянулся на десятки страниц. И на каждое преступление — доказательства, показания, имена. Этого досье хватило бы на десяток казней. Но меня интересовало лишь одно дело. Первое и главное.

— Они говорят? — я закрыл папку. Ее вес казался моральным грузом всей Империи.

— Нет. Василий сломлен полностью, он плачет, молит о пощаде, но на прямые вопросы о поместье Румянцева — замыкается. Лев… — Разумовский слегка поморщился, — Лев держится. Несмотря на… принятые меры. Он смотрит в стену и молчит. Но я уверен, он знает. Он знает все.

— Тогда посмотрим ему в глаза, пока они у него еще есть — сказал я и двинулся к выходу.

Мы спустились на лифте в самые нижние уровни. Здесь не было даже призрачной чистоты административных этажей. Здесь пахло сыростью, кровью, мочой и страхом. Воздух был холодным и густым. Нас провели по длинному коридору к единственной двери, охраняемой двумя безликими стражами.

Дверь открылась, и нас окутал смрад, от которого свело желудок. Камера была небольшой, без окон. Стены, пол и потолок из грубого, неотшлифованного камня. В центре стояли