Под ногами остров ледяной - Артур Николаевич Чилингаров

Короткий до предела разбег – и самолет в воздухе. Там, где он только что стоял, осталось несколько темных предметов: лебедка, ящики с батометрами и термометрами – подарок с СП-18.

СП-19 ЧИЛИНГАРОВУ

ПИСЬМА ПОЛУЧЕНЫ ИЗВИНЕНИЯ ПРИНЯТЫ СПАСИБО ВЫДЕРЖКУ СПОКОЙСТВИЕ ИНАЧЕ НЕ ОЖИДАЛ ТЧК КРЕПКО ОБНИМАЮ ВСЕХ СКОРО СОЛНЦЕ ПАГ

Дрейф продолжается.

От всех:

Скоро солнце… После трех месяцев почти беспросветного мрака полярной ночи мы с нетерпением ждем дня, когда впервые у самого горизонта покажется его краешек. По расчетам Вадима, это должно произойти сегодня, тринадцатого февраля. Но с утра пуржит, небо сплошь затянуто облаками, и солнце – огромное, оранжевое – сияет лишь в кают-компании под большим, во всю стену лозунгом: «Солнце на лето – зима на мороз!»

А на следующий день вдали, под стынущими на морозе ледяными полями, мы увидели солнце. Вначале это была небольшая красная выпуклая линза, которая постепенно увеличивалась и наконец превратилась в шар. Он висел в морозной дымке около часа, а затем так же медленно ушел за горизонт.

А вечером в кают-компании нас снова встретило Красное Солнышко в облике Миши Судакова. Ему выпала нелегкая, но почетная обязанность: исполнять в наших домашних спектаклях женские роли. Бог знает, что было тому причиной: его круглое, симпатичное, открытое лицо или очень добродушный характер, но после блестяще сыгранной роли Снегурочки его амплуа утвердилось. В течение трех минут мы были свидетелями перебранки деда Мороза с Полярной Ночью:

– Отдай ключи от острова, – требовал Мороз Красный Нос.

– Накось, выкуси, – отвечала Ночь. – Куда вам без меня. Ночь – она всегда нужна.

Потом появился Миша в немыслимом головном уборе, с которого свисали желтые лохмотья поролона – символические солнечные лучи. Безнадежно махнув рукой, он заорал:

– Да здравствует Солнце, да скроется тьма!

И занавес упал.

В программе праздника, помимо спектакля, традиционного футбольного матча и не менее традиционного шашлыка по-островитянски, был еще языческий обряд – сожжение чучела Полярной Ночи. Но…

«Кого собираетесь жечь?» – вопрошал со стены манифест.

«Полярная Ночь, – продолжал Леня Васильев устами Фритьофа Нансена, – ты похожа на женщину, пленительно прекрасную женщину с благородными чертами античной статуи, но и с ее мраморной холодностью. В твои черные, как смоль, волосы, развевающиеся в пространстве по ветру, вплел свои сверкающие кристаллы иней…

Непорочная, прекрасная, как мрамор, гордая, паришь ты над замерзшим морем; сверкающее серебром покрывало на твоих плечах, сотканное из лучей северного сияния, развевается по темному небосводу…»

И сомнения поселились в наших душах. Во-первых, сжигать женщину – явно не по-рыцарски, а во-вторых… В самом деле, мы неоднократно кляли полярную ночь. Трудно строить, сложно наблюдать. В драматические моменты разлома темнота не давала возможности верно оценить обстановку, мешала, нервировала… И все-таки разве такой уж мрачной и беспросветной была для нас полярная ночь? Разве не любовались мы свечением льдов в ночи и неописуемыми по своей красоте сполохами северного сияния?

А звезды, необыкновенно крупные и чистые, висящие прямо над головой? Где и когда мы могли наблюдать подобное?

А ведь мы не автоматы, чтобы без переживаний фиксировать только температуру, осадки, движение льдов. Мы люди, попавшие в необычную обстановку и жадно впитывающие все, что есть вокруг.

И увиденное запечатляется надолго, может быть, навсегда. Так за что же нам предавать сожжению Полярную Ночь?

С восходом солнца появилась возможность осмотреть район вокруг нашего обломка. Мы отправляемся обычно по трое, захватив карабин, походную рацию «Недра» и несколько плиток шоколада. Бродим по несколько часов, каждый час выходя на связь с лагерем.

Так мы обнаружили, что большая часть нашего острова, оставшаяся целой и невредимой, дрейфует вместе с нами в едином массиве. До нее километра три пути через всторошенные поля, трещины и обломки нашего айсберга. Обломков этих великое множество. Самых различных размеров: от двадцати до пятисот метров, и самой разнообразной формы. Пространство между ними уже схвачено льдом толщиной до пятидесяти сантиметров, поэтому мы добираемся до основной части острова, либо перелезая с обломка на обломок, либо двигаясь между ними в извилистом лабиринте ущелий.

Некоторые обломки встали на «попа» и поражают причудливыми очертаниями. Тут можно увидеть и ледяное изваяние сфинкса, и ростры кораблей, и терриконы угольных шахт. Именно угольных. Переворачиваясь при разломе, обломки острова захватили грунт, и сейчас среди сверкающих на солнце ледяных полей они подобны скалистым породам. Может быть, именно такие обломки ледяных островов и принял промышленник Санников за неведомую землю.

Наши поиски привели к более прозаическому, но тем не менее очень важному для нас открытию. Мы обнаружили, что наша взлетно-посадочная полоса и основные склады горючего на острове целы и невредимы. Оставшаяся часть острова по-прежнему впечатляет своими размерами и выглядит значительно надежнее нашего обломка. Кроме того, с выходом на глубины опасность разлома острова исключается – мели мы миновали.

– Быть нам снова на острове!

Трудно сказать, кто первым высказал эту мысль, но постепенно она овладела всеми. Стало ясно, что наш относительно спокойный период жизни на обломке подходит к концу и впереди – новое переселение.

Переезжать нам, в общем, не хочется. Снова ломать уже построенные лаборатории, разбирать домики, все раскладывать буквально по досочкам и потом перебираться за три-пять километров и строиться заново. Но в глубине души каждый понимает, что переселяться надо. Ведь на нашем обломке не принять Ил-14, а это значит – не осуществить весенний завоз продовольствия и оборудования, не обеспечить нормальную жизнь не только себе, но и смене. Словом, когда из института пришло указание о переезде, мы были уже внутренне подготовлены.

Саруханян:

В начале марта в голубом, совсем весеннем небе появились самолет Ли-2 и вертолет Ми-4. Сделав круг над станцией, самолет (он был «обут» в лыжи) приземлился на небольшой полосе. Вертолет сел прямо у домиков.

Впервые после долгого перерыва в нашей кают-компании появились незнакомые люди. Впрочем, так ли уж незнакомые? Еще у самолета я приметил как всегда щегольски одетого Льва Афанасьевича. Мы обнялись.

– Был в Москве, звонил твоим. Тебе тут сразу два письма. Увидеть, к сожалению, не смог. Письма привезла сестра, оставила в гостинице.

Я сразу выключился. Ребята обступили летчиков, интересуются, как там, на материке. Я их не слышу. Я читаю письма от мамы и сестры…

Мать, сестра и я – такой была небольшая наша семья. Отца я не помню. Он ушел в сорок первом, и месяца через три в буфетный ящик, где хранились письма отца, легло извещение. В нем были зачеркнуты слова «в боях за социалистическую Родину пал смертью храбрых», а