Учительница строгого режима - Саша Черникова

тем больше смысла в этом находил. Это было дико. Нелепо. Но сработало бы. Это снимало все обвинения в неэтичности. Это вырывало почву из-под ног у Жанны. Это оставляло Даниила в школе. И это делало Марину частью нашей семьи. Официально.

– Но… – у меня всегда было это "но". – Даня. Он её ненавидит сейчас. После всего, что случилось… Он никогда не согласится.

– А он-то тут каким боком? – Богдан фыркнул. – Он ребёнок. Надо просто чтобы он сам во всём разобрался. Пусть признает свои косяки. Перед твоей Мариной. И перед этим директором-умником. Пусть извинится. Как мужчина. Тогда и разговор другой будет.

«Признает свои косяки. Извинится». Звучало как фантастика. Но в голове у меня уже складывался план. Жестокий, отчаянный, но план.

– Богдан, – сказал я. – Ты… гений.

– Я знаю, – самодовольно ответил он. – Ну что, братан, готовишь предложение руки и сердца?

Я не ответил. Я смотрел на звёзды и думал о Марине. О её глазах. О её силе.

Представлял её не любовницей, а женой. Своей женой. И от этой мысли по телу разливалось странное, давно забытое тепло.

– Сначала мне нужно поговорить с сыном, – тихо сказал я. – Спасибо, брат.

– Не за что. Только смотри, цветы купи получше, чем в тот раз! – он рассмеялся и положил трубку.

Засыпал я почти счастливым, думая о будущем, как о чём-то прекрасном.

На следующий день всё повторилось. Я видел, что Даня волнуется из-за моего поведения, что ему не по себе. Только это придавало мне сил. Я должен был поставить жирную точку по поводу его поведения. Другого случая не будет.

То же самое было и на следующий день.

На третий день Даня подошёл ко мне с чем-то новеньким:

– Пап, я хочу вернуть планшет тёте Жанне.

Неужели? Неужели он всё понял, господи?

Или это очередная проверка?

– Позвони ей и верни. В чём проблема? – равнодушно пожал плечами я.

Даня ждал, что я начну расспрашивать его о причине, по которой он поменял своё мнение, но я не спросил.

– Тебе совсем пофиг? – насупился он.

– Ты же делаешь что хочешь? Почему меня должен волновать твой планшет? Ты не спрашивал моего мнения, когда брал его у тёти Жанны.

– Ты из-за Ондатры такой? Потому что вы из-за меня поругались?

– Какой такой?

– Несчастный.

– Да. Я очень скучаю по Марине. Потому что я люблю её и собираюсь на ней жениться.

– Что? Я против вашей свадьбы! Я же сказал…

– Я помню, что ты сказал. Если ты против, – перебил я его гневную речь. – Я подожду, пока ты вырастешь, и потом всё равно женюсь на Марине Арнольдовне. Мне осталось подождать всего десять лет. Тогда ты станешь совершеннолетним и можешь вполне проваливать на все четыре стороны. А до тех пор я буду несчастным. Понятно тебе?

– За десять лет твоя Марина Арнольдовна десять раз уже замуж выйдет. За кого-нибудь другого, – язвительно заметил Даниил.

– Как и твоя Катя, – согласился я.

– Какая ещё Катя? – скривился он, как будто не понимал, о ком речь.

– Капустина! Ты больше никогда её не увидишь, потому что будешь учиться в другой школе. Девочки такие девочки. Через неделю она и думать о тебе забудет.

Даня поджал губы и о чём-то задумался. Потом молча ушёл в свою комнату.

Было жестоко так поступать с его детским увлечением одноклассницей, но, кажется, я был близок к победе, как никогда раньше.

24. Павел

Даниил раздумывал недолго. Утром следующего дня он пришёл на кухню взволнованный, с серьёзным лицом.

– Пап, давай поговорим, пожалуйста! – попросил он.

Я отвлёкся от приготовления завтрака. Отодвинул для Дани стул, жестом приглашая его за кухонный стол переговоров. Потом сел напротив него.

– Я тебя слушаю, Даниил.

Он глубоко вздохнул, глотая воздух, будто перед прыжком в ледяную воду.

– Пап, я не хочу уходить из этой школы. Пожалуйста, сделай что-нибудь!

– Ты же говорил, что там все козлы, и ты их всех ненавидишь. Особенно Марину Арнольдовну, – напомнил я.

– Это неправда. Я всё врал, – выпалил он и покраснел. – А ещё мы с ребятами готовим сценку. Я их подведу, если ты меня заберёшь. Они все там останутся… А я… Опять буду один.

В его словах не было манипуляции. Была детская, незащищённая правда. Он боялся одиночества. Боялся быть изгоем. Боялся потерять свой, такой неуютный, но привычный мир.

Я посмотрел на него прямо. Без укора, но и без снисхождения.

– У тебя есть я, сынок.

– Но ты несчастный теперь. Мне не нравится такой папа. Я хочу такого, каким ты был с Онд… с Мариной Арнольдовной. Ты смеялся, и нам было весело… Я хочу всё вернуть обратно, как было. А ещё там Катя останется…

Даня осёкся, и на его глазах навернулись слёзы.

– Сынок, дело в том, что я уже ничего не могу сделать. Всё что я мог, я уже сделал. Но ты сам всё испортил. Своим поведением. Своими выходками. Ты сам поставил крест на своей учёбе в этой школе. И на репутации Марины Арнольдовны.

– Я… я не специально… – расплакался он, разрывая мне сердце.

– Нет, Даня, – я покачал головой, и мой голос прозвучал твёрдо. – Ты делал это специально. Каждый раз. Ты проверял границы. И в конце концов ты их пересёк. И теперь расплачиваешься за это. И заставляешь расплачиваться других.

– Я не хотел, чтобы у Марины Арнольдовны были проблемы из-за меня. Это всё тётя Жанна. Я злился на тебя, а она привезла мне планшет, – тихо, почти шёпотом, признался он. – Марина Арнольдовна… Она… она ко мне хорошо относилась. Лучше всех. И… и ты с ней… ты стал другим. Как раньше. С мамой.

От этих слов у меня ёкнуло в груди. Он видел. Он всё видел и понимал. Гораздо больше, чем я думал.

МОЕМУ СЫНУ НА МЕНЯ НЕ ВСЁ РАВНО!

От этой мысли мне хотелось взлететь, хотелось петь и танцевать. Хотелось тоже расплакаться.

– Даня, – я наклонился к нему через стол. – Есть только один шанс всё исправить. Но он зависит только от тебя. Ты должен признать свою вину. Перед Мариной Арнольдовной. И перед директором. Извиниться. Честно. Не потому, что тебя заставляют, а потому что ты понял, что был не прав.

Он поднял на меня глаза. В них шла борьба. Гордость, обида, страх – всё смешалось в одном взгляде.

– А… а если я извинюсь… меня не выгонят из школы? Это поможет?

– Если ты сделаешь это искренне, и если Марина Арнольдовна и директор тебя простят… тогда, возможно, да.

Он долго