Учительница строгого режима - Саша Черникова

лежал на боку и смотрел, как Марина спит. Её волосы растрепались по подушке, одна рука подложена под щёку. На её лице не было ни грамма привычной строгости, только детская, беззащитная расслабленность. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое чудо. В груди распирало что-то огромное и тёплое, что-то, с чем я уже и смирился, что никогда не вернётся.

И тогда в эту тишину врезался резкий, настойчивый звонок в дверь.

Марина вздрогнула и открыла глаза. На секунду в них мелькнуло недоумение, потом осознание, где она, и с кем, сменившееся смущённой улыбкой. Я улыбнулся в ответ, и мы замерли, слушая этот дурацкий, не вовремя раздавшийся звонок.

– Проспал доставку? – хриплым от сна голосом спросила она.

– Да я и не заказывал ничего, – также тихо ответил я, поднимаясь с кровати.

Тревожный холодок пробежал по спине. Кого принесли черти в девять утра в субботу?

Я натянул брюки и вышел в прихожую.

Сердце замерло, а потом упало, стоило мне распахнуть дверь. На крыльце стояла Жанна.

Какая-то всклокоченная и холодная, как обычно. Глаза лихорадочно сверкали.

Я открыл дверь нешироко, пытаясь заслонить собой пространство квартиры.

– Жанна? Господи, что случилось?

– Что случилось? – её голос пронзительно звенел, срываясь на визг. Она попыталась заглянуть мне за плечо. – Ты не брал трубку! Всю ночь!

– Я… был занят, – глупо пробормотал я, чувствуя, как по телу разливается адреналиновая волна стыда и ярости.

– Занят? – она фыркнула, и её смех прозвучал истерично.

– Паш, всё нормально? – раздался за моей спиной голос Марины.

Лицо Жанны вытянулось, когда она увидела другую женщину в моей рубашке, наброшенной на голое тело.

– Это же… – хлопала она ртом. – Это же училка Даниила!

Даже в страшном сне я не мог представить, что окажусь в такой стрёмной, нелепой ситуации.

Но всё это происходило прямо сейчас.

19. Павел

– Жанна, я не понимаю твоих претензий. Мы расстались. Между нами всё кончено, – сказал я, стараясь вложить в голос всю твёрдость, на какую был способен. – Ты сама…

– Кончено? – прошипела она, и в её глазах вспыхнула настоящая ненависть. – Какой же ты, оказывается, бабник! Так быстро нашёл себе утешение? Это больно, Паша! Ты поступил по-свински!

– Прости, если в чём-то был не прав, но нам больше не о чем разговаривать. Прощай, Жанна!

Она посмотрела на меня с таким презрением, что мне стало физически плохо.

– Хорошо, – она расправила плечи, и её истерика внезапно куда-то испарилась, сменившись ледяной, отточенной злобой. – Но ты ещё об этом пожалеешь.

Она развернулась и, не сказав больше ни слова, ушла с гордо поднятой головой.

Я захлопнул дверь, чувствуя, как руки дрожат. Было такое ощущение, что этот уродливый, грязный скандал ворвался в наше только что родившееся счастье и осквернил его. Я чувствовал себя виноватым. Виноватым перед Мариной за этот спектакль, виноватым за то, что не поставил с Жанной жирную точку, после которой у неё не возникло бы подобных претензий ко мне.

Я медленно обернулся. Марина стояла на том же месте. Её лицо было серьёзным, но спокойным. В её глазах я не увидел ни упрёка, ни страха.

– Прости, – выдавил я. – Прости за этот цирк. Я не знал, что она…

Она подошла ко мне, не говоря ни слова. Подняла руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были тёплыми.

– Перестань, – сказала она тихо. – Ты не виноват. У некоторых людей чувство собственности сильнее разума.

Я обнял её, закрыл глаза и просто стоял так, слушая её ровное дыхание, пытаясь отогнать прочь тень испуганных, безумных глаз Жанны. Этот утренний кошмар прошёл, но осадок остался. Горький, тяжёлый.

Жанна пригрозила мне, а я понятия не имел, на что она способна.

Провожал Марину нехотя. Знал, что наша следующая встреча нескоро, и мне будет её не хватать. Она уехала, и дом снова погрузился в тишину. Марина словно увезла с собой часть меня.

Возвращаться к реальности было тяжело, но нужно было ехать за сыном.

Богдан открыл дверь с сияющей улыбкой.

– Ну что, братан? Размялся? – он подмигнул, и мне снова захотелось его придушить.

Даня сидел за столом, уткнувшись в планшет. Увидев меня, он отложил гаджет, но встал как-то неохотно, медленно. Его взгляд был отстранённым, настороженным.

– Ну что, поехали домой? – попытался я сделать голос бодрым.

Он молча кивнул, собрал свои вещи и поплёлся к выходу. Всю дорогу до машины и первые минуты поездки он молчал, уставившись в окно. Но я чувствовал – это не спокойствие, это – затишье перед бурей. Это молчание было заряженным, как воздух перед грозой.

И гроза грянула, едва мы переступили порог квартиры. Даня швырнул рюкзак на пол в прихожей и повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса такой чистой, неподдельной ненависти, что меня отшатнуло.

– Она тут ночевала? – выдохнул он, и его голос дрожал от ярости.

Я замер. В горле пересохло. Как он догадался? Запах? Какой-то забытый след?

– Дань… – начал я, но он не дал мне договорить.

– ОНА ТУТ НОЧЕВАЛА?! – закричал он, и этот крик был оглушительным, разрывающим тишину. Он подбежал ко мне, сжав кулаки, маленький, трясущийся от гнева комок. – Ты… ты привёл её СЮДА? В НАШ ДОМ? В МАМИН ДОМ!

Каждое слово било в самое больное. «Мамин дом». Это прозвучало как обвинение в предательстве.

– Даня, успокойся, – я попытался взять его за плечо, но он с силой отшвырнул мою руку.

– Не трогай меня! Как она… как она могла! Она же учительница! Она Ондатра!

Он рыдал теперь, слёзы текли по его лицу ручьями. Он был не просто зол, он был безутешен. Его хрупкий мир, который только-только начал приходить в равновесие, снова рухнул. И виновником был я.

– Сынок, послушай… – я снова попытался до него достучаться, опустившись перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Марина Арнольдовна… она хороший человек. И то, что происходит между мной и ею… это нормально. Мы взрослые люди, она мне нравится, а я ей…

– НЕНАВИЖУ! – заорал он, закрывая уши руками. – НЕНАВИЖУ ВАС ОБОИХ! ЛУЧШЕ БЫ ТЫ ЖЕНИЛСЯ НА ТЁТЕ ЖАННЕ!

Он развернулся и побежал в свою комнату, захлопнув дверь с грохотом.

Я остался сидеть на корточках посреди прихожей. В ушах звенело. Мне самому хотелось разреветься. Я чувствовал себя абсолютно разбитым. Раздавленным. После ночи, которая казалась чудом, после утра, которое было кошмаром, теперь – этот ад. Ад, который я сам и устроил.

Стена между нами, которую мы с таким трудом начали разбирать по кирпичику, снова выросла. Высокая, неприступная.