Сокровища вспоминания - Джалаледдин Руми

стали бить в барабаны от радости завершения.

Шах вошел в комнату

и поразился превосходной раскраске

и тонкости деталей.

Греки тогда убрали завесу, разделявшую комнаты.

Китайские фигуры и образы отразились

в сиянии чистых греческих стен.

Они ожили там даже с большей красотой,

всегда меняясь в новом освещении.

Искусство греков это Путь суфиев.

Они не изучают книг,

полных философских рассуждений.

Они делают свою влюбленность все яснее и яснее.

Ни желаний, ни злобы.

В этой чистоте они получают и отражают

образы каждого мгновения,

приходящие отсюда, от звезд, из ничто.

Они принимают их в себя,

как если бы видели

с пронзительной ясностью то,

что видит их.

* * *

Ты ревнуешь океан из-за его щедрости?

С чего бы ты отказал

кому-либо в этой радости?

Рыбы не держат

священную жидкость в чашах!

Они плавают

в этой огромной перетекающей свободе.

Мошкара на ветру

Мошки вылетели из травы

и пришли побеседовать с Соломоном.

«Ты судишь праведно

по отношению к малым мира сего,

а уж меньше нас нет никого! Мы – малюсенькие

олицетворения хрупкости. Можешь ли ты нас

защитить?»

«Кто вас обидел?»

«Наш иск – против ветра».

«Ну что же, – сказал Соломон, —

голоса у вас, мошки,

мелодичные, но помните, что судья не может

выслушивать лишь одного обвинителя.

Я должен услышать обе стороны».

«Конечно», – согласились мошки.

«Призовите Восточный Ветер», —

провозгласил Соломон,

и ветер явился почти тотчас же.

Что случилось с мошками-истцами?

Их унесло.

Таков путь каждого искателя,

приходящего жаловаться в Высший Суд.

Когда пробил час Божьего присутствия,

где же искатели? Вначале умирание,

затем единение – как мошкара на ветру.

Айаз и жемчуг шаха

Однажды шах собрал своих придворных.

Он вручил визирю сверкающую жемчужину.

«Сколько, ты полагаешь, она стоит?»

«Больше золота,

чем сто ослов могли бы унести».

«Разбей ее!»

«Владыка, как я могу растратить твои владения

подобным образом?»

Шах одарил его почетным одеяньем

за такой ответ и взял обратно жемчуг.

Он поговорил с придворными

о разных делах.

Затем вложил жемчужину

в руку управляющего делами.

«За сколько можно ее продать?»

«Половина царства, сохрани ее Господь!»

«Разбей ее!»

«Не поднимется моя рука на это».

Шах пожаловал ему почетную одежду

и увеличил жалованье,

и то же призогпло с каждым

из пятидесяти или шестидесяти придворных.

Один за другим они подражали визирю

и управляющему, обретая новые богатства.

Наконец жемчужина попала к Айазу

«Не правда ли, она великолепна?»

«Превыше слов». «Тогда разбей ее

сию минуту на мелкие кусочки».

Айазу ранее приснился сон

об этом, и он спрятал два камня в рукаве.

Зажав жемчужину меж ними, он раздробил ее.

Как Иосиф слушал окончание

своей истории, сидя в колодце,

так подобные слушатели

понимают успех и неуспех

как одно и то же.

Не волнуйся о внешнем.

Если кто-то хочет твою лошадь – пусть берет ее.

Лошади служат для того, чтобы опережать других.

Придворное собранье возопило,

завидя безрассудство Айаза:

«Как мог ты это сделать?»

«Повеленье шаха дороже любого жемчуга.

Я почитаю его,

а не какой-то разноцветный камень».

Тотчас придворные упали на колени,

упершись в землю лбами.

Их воздыхания устремлялись вверх

подобно черной туче, молящей о прощении.

Шах же подал знак палачу, как бы говоря:

«Вынеси отсюда этот сор».

Айаз шагнул вперед.

«Их заставляет так сгибаться твое милосердие.

Дозволь им жить!

Пусть они продолжают надеяться

на единение с тобой.

Теперь они увидели собственную

нерадивость, как пьяница, сказавший:

«Я не ведал, что творил»,

и тогда кто-то заметил:

«Ты вызвал эту нерадивость у себя.

Ты пил ее. У тебя был выбор!»

Они познали глубоко,

как подражанье их убаюкало.

Не отделяй себя от них.

Взгляни на головы,

склоненные до пола.

Возвысь их лица до своего.

Дай им омыться

в твоей прохладной умывальне».

Айаз и его речения всегда достигают этой точки,

но затем перо ломается.

Как можно в блюдце вылить океан?

Пьяницы разбивают свои кубки,

но вино-то наливал им ты!

Айаз сказал:

«Меня ты выбрал, чтоб жемчуг разбить.

Не подвергай же наказанию

других за послушанье опьяненное мое!

Накажи их, когда я буду трезв,

поскольку я не протрезвею больше никогда.

Кто так склоняется в поклоне, как они,

тот не восстанет в своем старом «я».

Подобно мошке, в айран[52] попавшей,

они твоим айраном стали.

Горы содрогаются.

Их карта и компас —

линии твоей ладони».

Хусам, мне нужно сотню ртов, чтоб это выразить,

а у меня есть лишь один!

Сто тысяч впечатлений духа

жаждут пробиться сквозь меня.

Я ошеломлен этим обилием,

сокрушен и мертв.

* * *

Я наполнен Тобой.

Кожа, кровь, кость, мозг и душа.

Нет места ни для нехватки веры, ни для веры.

Нет ничего в этом существовании,

кроме того существования.

Горошина – повару

Горошина чуть не выскакивает

из котла,