Свидание Джима - Виктор Николаевич Емельянов

ее обнажившееся из-под одеяла плечо, с какою болью и примиренной безысходностью она вздохнула. Казалось бы, из-за чего? Той ночью, вернувшись из театра, она привезла с собою особенно много цветов и, несмотря на усталость за день, была блистательной, праздничной и точно одержавшей победу. Я узнал потом, что это был вечер одного из самых больших ее успехов. О чем же слезы, хотя бы и единственные, в моей всегда строгой к своим нервам госпоже? Или успех, внешнее убранство, благополучие и нарядность – не всё? Или всё это так мало стоит, так ненужно и беззащитно, если нет еще чего-то, может быть, незаметного для посторонних и такого необходимо главного, часто трудного, а иногда и совсем невозможного для себя?

66

Был один из немногих дней, которые госпожа с утра до вечера провела со мной. Ей нездоровилось, и я, признаюсь, порадовался и этому. Она так редко может отдавать мне свое время. И еще – я заметил это давно – в нездоровье, в недомогании люди ближе, может быть, больнее, но искреннее подходят к их внутренней жизни, вероятно, тогда больше времени остаться наедине с собою и увидеть самое главное из того, как сложилось и в чем проходят дни. Закутавшись в теплую шаль, в начинающихся декабрьских сумерках госпожа сидела у окна и перелистывала давно прочитанный ею дневник господина. Я видел, как она то улыбалась, как улыбаются детям, то сосредоточенно и с недоумением сдвигала брови. Она остановилась на двух страницах, перечитала их несколько раз, потом поднялась с кресла и достала с полки книгу моего предшественника. Она долго перелистывала ее, отыскивала нужный ей отрывок и наконец нашла, стала сравнивать написанное в дневнике и в книге. Всё внимательнее и строже делалось ее лицо, казалось, что она была недовольна. Она задумалась. Потом она точно вспомнила о чем-то, заглянула еще раз в раскрытые страницы и уже не могла больше не верить. Строгость исчезла, и счастливая улыбка говорила о почти совсем ушедшем последнем оставшемся сомнении.

– Так всё это – правда, Джим? Я так была вам нужна? Вы так меня ждали? – говорила она мне, когда я подошел к ней, положил голову на ее руки, обессиленно упавшие вместе с книгой и дневником на колени. Она склонилась ко мне, смотрела мне в глаза и выговаривала мое имя всё нежнее.

– Джим! Мой Джим! Значит – правда? всё это – было? могло существовать? Ты не выдумал ничего, а рассказал только правду в твоей книге?

– Что же делать, Джим? – сказала она потом, поднявшись и вздохнув. – Так тоже было нужно. Я не могла тогда быть другою и не виновата перед вами.

За окном темнело. Мы долго сидели не шевелясь и думали об одном и том же.

Да! Вероятно, так нужно. Ей нужно было пережить ее прошлое, чтобы теперь приблизиться, понять и нуждаться в нас. Она, конечно, поняла, почему поиски шли столь необычным путем. Для нее, как и для господина, встреча оказалась нужна и возможна только во мне, Джиме. Так же, как господин, лишь после того, как он написал книгу моего предшественника, понял, чем была и осталась для него его первая подруга, так теперь и она на тех же страницах находит для себя то нужное, чего у нее нет и не было.

Так вот, необычно и странно, едва коснувшись, навсегда переплелись их жизни: она принесла ему всё лучшее, что в ней было, заставила его поверить в это, и, отвернувшись от этого сама, уйдя в совсем другое, она только теперь, по своим же следам, которые мы сохранили, к себе и к нам возвращается. Но, должно быть, и в самом деле в поисках счастья «есть два пути… иным нужен более трудный и продолжительный». Нужно обмануться в одном, чтобы желать уйти от него, нужно перестать верить другому, чтобы погибнуть. Госпожа и господин прошли различные пути, но теперь-то видно, что они шли к одному.

Мы провели тот вечер в грустной тишине, и когда госпожа гладила мою голову, точно так же, как это делал господин, мне думалось, что вот лишь так, через меня, через ласку, мне, им было суждено встретиться во второй раз и до конца понять друг друга. Их два мира, совершенно одинаковые, шли, как рельсы, и, как рельсы, без нарушения правильности, может быть, без катастрофы, слиться или хотя бы немного сблизиться здесь, на земле, – не могли. Они оба были лишь путем, по которому прошло то, что пройти не смогло бы, если бы одного из них не было. И, может быть, эта возможность значительнее, чем то, что они могли или не могли быть вместе. Значительна возможность такой простой и необыкновенной сказки, как бы эта сказка ни была тяжела и печальна. Сказки веселые и легкие можно принимать только в детстве. Теперь таким сказкам мы всё равно не поверим. И тем ценнее, что, давно выйдя из детства, давно многое потеряв и отлично зная, что вокруг всё – так обыденно, скучно, почти всё – нехорошо, мы иногда за всеми нашими делами и заботами наталкиваемся в себе или других на пренебреженное сердце, которое творит вопреки всему часто самое неуместное, противоречивое, невозможное, но всегда и в самом деле сказочное.

67

Сегодня солнце, а мне холодно – моя старая кровь не греет. Утром, после того как госпожа уехала в Париж, я долго еще дремал на ковре около ее постели. Мне дремлется теперь всегда и почти всегда спится очень плохо. Часто далее днем я неожиданно для себя засыпаю и вижу сны. В этих снах – господин, моя первая подруга, всё та же, всё такая же, которую нельзя рассказать до конца, но которую я особенно хорошо чувствую теперь, когда среди ненастной парижской зимы около меня вдруг падает солнечное пятно. Его свет и теплота напоминают мне свет и теплоту Люль. Мне кажется тогда, что она опять рядом со мною… По-зимнему едва греющий, одинокий и сиротливый луч помогает мне глубже погрузиться в воспоминания и как будто бы заново освещает какую-нибудь полузабытую подробность в той или иной картине.

Как всегда, госпожи сейчас нет дома. Чтобы не очень тосковать, я брожу по нашим комнатам. Их тоже, как в доме господина, четыре, и мне тоже лучше всего в той, где живет она. Мебель, очень напоминающая нашу прошлую вторую комнату, безделушки на камине и туалетном столике, оставленные в кресле шаль, книга или рукоделье и постоянная, ничем не нарушаемая тишина оживляют иногда очень сильно мое одиночество