Свидание Джима - Виктор Николаевич Емельянов

70

Сейчас вечер, сгущаются сумерки. В наших комнатах пустынно, тихо, полутемно. Я только что перечитал записанное мною, и, кажется, я сказал всё, что мне представлялось нужным. Не мне судить, удачны ли мои записи. Что смогли бы они вызвать, если бы им было суждено увидеть свет и быть замеченными? Меня осудили бы, вероятно, строже всего за то, что я, сеттер Джим, слишком очеловечился, перевел на себя переживания господина и рассказал в моей его юность. Что же делать? Я лишь повторяю то, что было рассказано в книге моего двойника, и не я, Джим, виноват, что Люль и я существа вымышленные. Но разве и мне самому нельзя так же говорить, разве мы, Джимы, не близки иногда к людям, к их наиболее любимому и тайному?

Я слышал, что где-то около Парижа есть маленький островок на Сене, отданный для нашего вечного упокоения. Там уже лежат несколько Джимов. Только ли чрезмерная чувствительность является причиной внимания к тем тлеющим костям? В них, этих костях, в заботливой о них памяти мои защита и оправдание, если кому-нибудь покажется выдуманной невозможностью мое свидание с прошлым. О нем мало кто узнает, еще меньше будет тех, кому оно сможет стать близким. Моя цель иная: я хочу, чтобы мои госпожа и подруга меня пережили, чтобы от всего, что я в них увидел, осталось хотя бы что-нибудь, хотя бы эти мои несовершенные слова. В них нет ничего нового и необыкновенного, они – маленькая памятка и простая запись о моих самых близких спутниках и переживаниях, которые показали мне, что самая большая радость ближе всего к самой большой печали, заставили меня узнать, как трудна любовь, иногда та самая, что лишь обогащает, но как всё трудное в ней – только проверка, незначительное испытание чувства и того, к чему это чувство направлено.

Ну, вот и всё. Путь от корзины, в которой я спал с моими тремя братьями и из которой мосье Манье увез меня на выставку, близок к концу. Всему подведен итог. За госпожу, за Люль я ни на что не имею права жаловаться.

Темнеет – мне трудно заканчивать эту страницу. Но вот и сейчас, в самом конце, во тьме, которая надвигается на меня всё больше, мне всё так же ярко светит моя, конечно, счастливая звезда, которая вела меня всю жизнь и позволила мне узнать правду и власть любви.

Скоро ночь! Скоро и моя ночь!

Люль! Я иду к тебе. Может быть, скоро мы будем вместе. Я так давно тебя не видел, так давно не был с господином. Мы скоро встретимся и будем втроем оттуда, из другой жизни, беречь нашу госпожу.

Виктор Емельянов

Париж,

29 декабря 1929 – 19 марта 1935

Ночь на Босфоре

Отрывок из повести «Рейс»

Ах, ты воля дорогая корабельная,

Океанская дорога колыбельная!

М. Цветаева

1

Каждый вечер, когда солнце заливало розовым золотом окна босфорских вилл, когда стройнее и строже возносились минареты Айя-Софии и Султана Сулеймана, и с берега отчетливее доносилось пение муэдзина, мимо стоявших на мертвых якорях судов скользил сандал, отделанный красным бархатом. Быстро несло сандал течение Босфора; старый, обожженный солнцем и ветром турок-сандалджи, в измятой, съехавшей на затылок, вылинявшей феске, без усилий налегал на весла. Течение, ветерок из Мраморного моря и многолетний навык оберегали его силы на трудный обратный путь.

Каждый вечер сандал быстро проносился, каждый вечер коротким видением мелькали две женские фигуры на его корме. Одна из женщин была старуха, другая – девочка лет десяти-двенадцати с золотистой челкой и лицом цвета слоновой кости. Они обе сидели неподвижно, старуха согнувшись, а ее черноглазая соседка, небрежно бросив к ногам портфель и откинувшись на подушки, внимательно следила за всем, что проплывало мимо нее. Каждый вечер то же самое. Но разве Аллах не всемогущ и не добр, если каждый вечер так великолепен Босфор, его белые мраморные дворцы, блестки заката? Старая добрая ворчунья-няня, что каждые утро и вечер провожает и встречает у ворот колледжа и что так печально и устало горбится теперь рядом, говорит, что раньше не было ни колледжа, ни тенниса, ни уроков музыки. Но разве не всегда были такие закаты, изумрудный свет и свежесть Босфора, еще только приближающаяся юность, и вот опять, опять – который уже вечер подряд – загорелое лицо и веселый оскал свесившегося через пароходный борт молодого матроса…

Когда через час, едва выгребая против течения, сандалджи возвращался в Константинополь, тот матрос – Степка – пароходский кок, всё еще не мог сдержать восторга своих восемнадцати лет.

– Чок гюзель![1] – крикнул как-то он сандалджи.

– Чок гюзель! – ответил, подняв голову, старик и посмотрел на новый, нежный и бледный рог месяца. – Чок гюзель! Она прекрасна, как и он. Аллах любит небо и землю.

2

Давно уже отгремел вечерний салют флагу на английском дредноуте, давно зажжены штаговые и кормовые огни, всё тише шум с прибрежных улиц, всё громче и смелее соловьи.

Ночь теплая, звездная долго не отпускала с палубы команду, затягивала рассказ видавшего всякие виды седого боцмана. Наэлектризованный воздух был неподвижен, истомен, а за бортом Босфор журчал и торопился.

3

Не спалось Василию Федоровичу – старшему кочегару. В кубрике было жарко и душно. «Не уснуть», решил он и, нащупав босой ногой приступок, спустился с койки. Одевшись и прикрутив коптившую лампу, он пошел было к трапу, но вернулся, достал из-под подушки носовой платок и, оправляя сбившееся одеяло, неожиданно для себя улыбнулся девичьему лицу, смотревшему на него с переборки над изголовьем, левее и ниже серебряного Николы.

– То-то, вот и не спится: нет работы, нет и сна.

Июльская черная, с мерцающими, как разноцветные лампадки, низко спустившимися звездами, томительная и волшебная ночь торжественно и медленно проходила над Босфором. С рейда донеслось четыре склянки, на городской башне ударило два часа. Босфор всё так же торопился, журчал, точно жаловался, что-то вечное рассказывал. Василий Федорович смотрел на игру прожекторов, силуэты соседних пароходов, на притихший берег. Неспокойно, невесело было у него на душе. Не духота кубрика, не вынужденное безделье гнали от него сон в ту ночь…

4

Плавал Василий Федорович шестнадцать лет. Стерлась с памяти, изменила свой внешний вид родная одесская слободка, где прошли и детство, и молодые годы, и