Свидание Джима - Виктор Николаевич Емельянов

недолгое счастье с красивой Варварой. Было Василию Федоровичу за сорок лет, когда родилась Саша, когда нехозяйственная Варвара не смогла больше сводить концы. Встреча с приятелем по службе на «Ростиславе», счастливым, хорошо зарабатывавшим в «Добровольном», решила дальнейшее. Брошена давно опостылевшая грошовая работа в пекарне, «то ли не накинет на себя дорогую заграничную шаль ненаглядная Варвара, то ли не будет лишней игрушки и лакомства слабенькой и болезненной – трехлетней тогда – Саше…» Как сладко мечталось в первый рейс!.. И не за морскую ли привольную и сытую жизнь пришлось расплатиться так дорого?.. Вернулся через четыре месяца, и не было прежней Варвары, застенчивой, с тихим говорком и смехом. Саша, грязная, неприсмотренная, вскрикнула: «Папенька!» – и заплакала. Варвара вернулась поздно, от нее пахло вином.

Сдержанный был нрав у Василия Федоровича, ничего не сказал он жене в тот вечер, словно ничего не заметил, да и самому не верилось… После ночи, близости, всё стало безнадежно-ясным. Не узнала никогда Варвара, как во всю ночь не сомкнувший глаз муж ее на рассвете неслышно спустился с кровати, неслышно подкрадывался потом с топором в руках. Помнил Василий Федорович всю жизнь белый любимый лоб, черную густую прядь, лежавшую тогда на виске… Что задержало, отвело руку, когда топор был уже занесен? Бог, о котором говорила когда-то мать? Жалость? Всё еще – любовь? Страх? Или розовый рассветный луч, упавший на постельку Саши? Только уж потом – потом соображал Василий Федорович, как тряслась у него челюсть, когда он всё так же неслышно опустил топор на пол, оделся и воровски торопливо и бережно выхватил Сашу вместе с одеяльцем из кроватки и увез к сестре на другой конец города. В тот же день взял расчет на своем пароходе, нанялся на другой, который к вечеру снимался с якоря. Два или три раза в год, возвращаясь из рейсов, привозил гостинцы подраставшей Саше, расплачивался с сестрой. А Варвара, доносилось до него, – всё гуляла, всё падала, и, когда Саше шел восьмой год, умерла в тюремной больнице.

Плавал Василий Федорович по Александрийской и Американской линиям. По всем морям размыкивал он тогда свое горе, в кабаках всех на свете портов топил былую Варварину нежность. А когда на долгих стоянках случалось просыпаться ему в грязных и смрадных притонах Порт-Саида, Сингапура или Шанхая и, просыпаясь, видеть около себя измученную и испакощенную чужую (и всякий раз другую) женщину, была в те минуты Варвара такой родной, любимой и еще более ненавистной. И только Саша, маленькая, худенькая Саша снилась в далеких океанах, и всякий раз, всякое воспоминание о ней говорило о хорошей, но невозможной больше жизни…

Ночь проходила над Босфором, а Василий Федорович всё вспоминал, всё думал, всё больше хотелось ему быть около Саши и чувствовать ее тепло и приветливость…

5

Вот уже два с половиной года, как и Василия Федоровича, и пароход, на котором он плавал, ноябрьским норд-остом унесло вместе с другими от родных портов. И вот уже шесть с лишним лет прошло с тех пор, как, уходя из Одессы в последний американский рейс, прощаясь с Сашей, шутя и нежно теребил ее косичку, такую же невзрачную и тощую, какою была тогда и сама она, Саша. А теперь, теперь недаром освещалось гордою улыбкой лицо Василия Федоровича при взгляде на Сашин портрет, недаром не спалось по ночам.

Портрет вместе с обстоятельным письмом принес механик из конторы. Саша писала, что сестра Василия Федоровича умерла год назад, племянник Митька кончил машинную школу, стал комсомольцем. «…Только всё-таки не нравится он мне, не люблю я его, хотя и росли мы вместе и брат он мне, как бы родной. Вечно безобразничает, вечно с приятелями, а раньше, помните, мальчик был тихий и до всех ласковый. Я ему говорю, что его скоро вместе со всеми приятелями выгонят из комсомола, а он ругается и говорит, что я дура и мещанка… Я и есть мещанка, живу, как и при жизни тети, работаю, шью, вечерами читаю, бываю с Катей, встречаемся у нее или у меня, бегаем с ней часто в театр. Катю ты не знаешь, я познакомилась с ней с полгода назад в библиотеке, ее отец инженер. И он, и Катя жили долго в Англии, Катя даже немножко неправильно говорит по-русски, но зато какая она вся хорошая. Мне и самой чудно, что я ее подруга…»

После этого письма затосковалось, заныло: домой, к Саше. Не раз привозил тогда Василий Федорович газеты с берега, просил механика почитать и объяснить неясное. И механик читал о каких-то конференциях, пленарных заседаниях, всё что-то такое непонятное, в чем не было никакого приближения к Саше.

И только вечерами, перед сном, в стариковских беседах со строгим и простым Николой, среди всех своих кочегарских забот и огорчений, Василий Федорович иногда вдруг счастливо и по-стариковски жалостливо усмехался, повстречавшись с Сашиными глазами и особенно явственно почувствовав ее существование на земле. Долго не мог заснуть, поднимался на локте, будто оправляя одеяло, а на самом деле быстро, чтобы не заметили соседи, крестил издали дорогое лицо. Тоскливо вздыхал и блаженно улыбался, вдруг ясно представив себе Сашу взрослой и стройной. Забывался сном счастливым и тревожным, в котором нежность Саши прерывалась грубостью и безобразием Митьки. Больно колотилось сердце, помнившее и во сне: а ведь Саша – одна, а ей девятнадцать лет.

6

Василий Федорович как вышел из кубрика, примостился у борта, так и не трогался с места, всё глядел на рейд, на огни кораблей, на то, как они переговаривались и скользили по берегу и проливу прожекторами. Не видел он и не знал, что в нескольких шагах от него, по тому же борту, за поднятой на палубу шлюпкой, лежал, закинув руки за голову, и смотрел в звездное небо молодой смазчик – Петька Вилов. Проходил час, другой, тишина спящего Босфора оживлялась лишь ударами склянок и редкими всплесками неведомо откуда набежавшей волны. Василий Федорович и молодой смазчик оба не думали о сне. Одна и та же далекая Саша не позволяла им уснуть в ту теплую, сказочную ночь. Вилов, думая об этой незнакомой и почти неизвестной ему девушке, сам не понимая, что с ним творится, точно прислушивался к чему-то новому и непонятному, чем с недавнего времени тревожилась его душа.

В команде Вилов был всего около трех недель. Он не нанимался, как другие, через контору, а, подброшенный чьей-то шлюпкой, поднялся по штормтрапу и спросил у бездельничавшей после ужина команды о ком-то, кого никто из бывших тогда на палубе не знал. С ним заговорили, нашлись общие знакомые по