Свидание Джима - Виктор Николаевич Емельянов

столько же, сколько было и у писателей с известными Вам именами. Чувствовать Вы умеете, писать Вам хочется. Существуют ли вообще врожденные дарования – большой вопрос; во всяком случае не в той мере, как иные думают. При общих хороших способностях – одну из них можно широко развить работой. Вот всё, что могу Вам ответить на Ваш прямой вопрос.

Я надеюсь и уверен, что замечания мои Вас не обидят и не огорчат. Также не делайте из них пессимистических выводов.

№ 3. В. Н. Емельянов – М. А. Осоргину

19 сентября

Дорогой Михаил Андреевич!

Простите, что я Вас так называю, таким Вы для меня были и раньше, а теперь – вдвое. И простите еще за то, что я снова к Вам обращаюсь. Ваше вниманье и добрый ответ дают мне надежду и на этот раз (последний, больше не буду Вам надоедать) услышать от Вас ценные указания.

Вот в чем дело: рассказ мой «О втором солнце» (если Вы его еще помните) писался после рабочего заводского дня, и не автобиографичен он ни в какой степени.

Я был Оградским (фамилия героя) только тогда, когда писал его, да там ведь и Оградского нет, как нет и Елены Николаевны (героиня), и не о них я писал, а о том, что выше и больше их обоих.

И у меня в жизни всё совсем не так, как в рассказе.

Но не в этом главное дело. А вот оно в чем: Вы прекрасно понимаете, что после 9-10 часов работы на станке трудно прийти домой, умыться и сейчас же сесть за стол писать. И еще труднее, когда вот, всё-таки иногда пишешь, и не знаешь – хорошо это или плохо. Да нет, теперь уж знаю – плохо, так плохо, что я и не понимаю последних слов в Вашем письме: «…не делайте пессимистических выводов».

Да как же, если и «девица томная», и «красивость», и «слащавость», и «элементы „дамской“ литературы», но всё это еще Бог с ними, может быть, это только болезнь роста (так, кажется, говорится), а безнадежно то, что ничего, ничего ведь, значит, нет в моем писанье, что оправдывало бы по-настоящему – «нужно».

Желанье и тяга? Но для меня литература не цыганский романс, и писать a la цыганский романс я не хочу.

А если так получается, то лучше не писать никак. Правда?

И вот я снова обращаюсь затем, чтобы Вы указали те источники, которые стоит изучать, за кем стоит следовать.

Потому что ведь нужно именно следовать, учиться, подражать первое время – без этого мало кто обходился.

А то приходишь в библиотеку и очень смутно себя чувствуешь.

Мне нужно что-то в корне узнать, и только тогда и может получиться что-нибудь дельное.

А так хватаешься за всё а толку мало. Вероятно, нужна система, школа или еще что-то.

Без этого точь-в-точь как на заводе. Делаем мы разные pieces для автомобиля, а не знаем ни сопротивления материалов, ни технологии металлов, немножко только умеем точить резцы да сверла, и всё это очень неинтересно, всё только для того, чтобы платить за комнату, питанье, и дальше – каждому по вкусу.

Так вот: если Вы не рассердились на меня за мою навязчивость, напишите мне, ответьте, что же читать больше и лучше, к чему приглядываться, у кого учиться в нашей теперешней русской литературной распутице.

У классиков? У новых? Или еще у кого-то, кого я не знаю?

Напишите, а то трудно. Спрашивать мне не у кого. И ведь, понимаете, конечно, если я на заводе, в окружающей меня среде задам вопрос, не относящийся к работе, скачкам, фокстроту, политическому примитиву, – я не только не получу нужного мне ответа, а нарвусь, за очень малым исключением, на насмешку и, может быть, еще на что-нибудь худшее.

Очень прошу Вас не сердиться на меня за беспокойство. Если можно – ответьте, спасибо заранее, нельзя – значит никогда, Вы, наверное, каждый день получаете такие письма, а работы у Вас и без них много.

Благодарю Вас еще раз за первые указанья.

Искренне уважающий Вас Викт. Емельянов.

№ 4. М. А. Осоргин – В. Н. Емельянову

6.10.27

Св. Женевьева Лесов

В. Емельянову – Копия

Сейчас поймал время за хвост и попытаюсь Вам ответить на письмо. Очень трудно ответить. Во всякой другой области не сложно указать систему, источники, руководство – в литературе же нет ничего определенного. Я попробую быть как бы педагогом, говорить как бы от учебника.

Не так, пожалуй, важно, что читать, как важно – как читать, чтобы учиться стилю и технике писанья. Расскажу Вам, как это я делаю постоянно (хотя пишу и печатаю 33-й год). Я беру книгу, читаю какой-нибудь отрывок и слежу мыслью за каждым словом. Я думаю сначала, нельзя ли часть слов устранить совсем так, чтобы ни смысл, ни слог не проиграли ничего; ведь обычно мы слишком много лишних слов вводим в речь и тем темним ее. Я разбираюсь в том, хорошо ли, просто ли построена фраза, нет ли в ней ненужной вычуры, особенно – лишних, невыразительных прилагательных (определений). И еще – нет ли выражений истасканных, слишком часто встречавшихся, уже переставших удивлять и нравиться, заношенных; их тоже хорошо устранить. Уже давно стало невозможным писать, например, «молодая девушка стояла у окна; ее прелестная фигурка отчетливо выделялась на фоне…» и т. д. Или: «Казалось, что весь мир как бы трепетно дремал…» Понимаете? Такие красивости стиля надоели и затрепались. Что-то пошлое чувствуется в них. Никто от них не застрахован, но внимательный автор должен за собой строго следить, чтобы не употреблять никогда ходячих выражений из дешевого романа. Всех этих «прелестная фигурка», «вздымающаяся грудь», «Анна полулежала на кушетке; Игорь стоял рядом, скрестив руки на взволнованной груди…» Простота, отчетливость речи – главное ее украшение, и тогда не нужны «закатно-розовые облака».

Из авторов современных, несомненно, очень хорошо пишет Ив. Бунин. Я не считаю его слишком большим писателем, но стилист он удивительный. Речь его страшно скупа: ни одного лишнего слова. И то, что он хочет подчеркнуть, он подчеркивает не словесной путаницей, не дешевым украшением, а ясно очерченным образом. Есть у него, кроме того, очень глубокие вещи («Господин из Сан-Франциско», «Сны Чанга»). Его читать очень стоит.

Хороший русский язык у Бор. Зайцева, хотя он не значителен и не слишком занимателен (попросту – скучноват). Он знает простоту письма, это хорошо.

Отрицательные качества слога у Ив. Шмелева: бесконечно много лишних слов и вообще крайняя растянутость. Но темперамент свой он умеет проявить иногда словами нужными и неожиданными.

Изысканный, умный слог у Алданова («Чортов мост», «Заговор»). Большое искусство изображения человека