Свидание Джима - Виктор Николаевич Емельянов

его вынужденным бессильем, – всё это ушло, растворилось в остром пьянящем сознанье своей какой-то особенной нужности, общей связанности, доверья пусть невозможной, пусть отнятой, но ему одному как-то принадлежащей, до бесконечности близкой и любимой.

Бывшая Лена писала ему, что Лены больше нет, есть жена инженера Стрельцова, Елена Николаевна, что прошлое не вернется, оно – глупость, ребячество, когда люди толкутся около своих двадцати лет, «теперь, отдавши дань необходимой романтике, мы оба – спокойнее, трезвее, ученее жизнью».

А потом, так просто, по-человечески, строчки вздохнули без притворно-вежливого сожаленья, словно сняли маску, тяжелый неудобный наряд. «…Нет! Не Василий Павлович, Вася! Милый, родной, глупый мой мальчик! Когда получите это письмо, будете его читать, знаю, не рассмеетесь, только не нужно, чтобы и у вас так же дергались губы, как сейчас у меня.

Что же писать? Как писать? Как рассказать вам в письме, что всё хорошо, благополучно, муж у меня добрый, умница, красивый, меня любит, мальчик – мой, я это всем существом моим чувствую. Понятно ли я сказала? Представляете Вы себе, как матери дается знать близость или неблизость своего ребенка. Сама я здоровая, живу во всём безбедно, и вот всё-таки, всё-таки…

Ну, как же быть, Вася, как жить, чем? Если ни любовь мужа, ни ребенок, ни успех, если всё это без чего-то, вы понимаете – без…

Как трудно, как нельзя это рассказать словами.

Право, я теряюсь. Давайте постараемся понять вдвоем.

Подумайте так: с одной стороны – я, вся сегодняшняя, а с другой – это письмо. И даже не оно главное, а этот промежуток, сила, заставляющая меня писать.

Нет! Не то, не так, не могу объяснить.

Вася, помните, вы когда-то говорили, что большое настоящее прощенье виноватого – таинство?

Так вот: если не одно прощенье (ведь это только возможная часть жизни), а вся жизнь целиком – не-таинство, то как же жить?

Как, к чему нести свой крест, если после Голгофы ничего нет?

Нехорошо я сказала, громко, не любите вы так.

Но как же иначе? Жить так, просто?

А если не спится? И начинающийся во тьме новый день во тьме же и кончается, и день идущий – знаю какой – не он мне нужен, не такой.

Вася! Вы понимаете ужас, когда у человека в сердце пусто, а все данные за то, что оно полно. Ведь если данные за пустоту, то это пол ужаса, а если всё можешь и должно заполнить сердце и не заполняешь, тогда это сердце, значит, пустое, или еще что-то нужно, еще чего-то не хватает.

Ах, как я путаю и себя, и вас.

Вы, Вася, как живете? Меня всё еще любите? И этим свята ваша жизнь? Святость жизни в любви? Не так ли?

Знаете, Вася, мы с вами оба заражены чем-то и не вылечиться нам никогда.

Но и погибать нам нельзя, теперь-то в особенности, коль за столько верст мы услышали друг друга…»

В воздухе, за окном, серый был свет.

Лето в том году кончилось рано, рано начались ненастья.

И когда сквозь облака прорывалось ненадолго солнце, было оно жалким, далеким, милым и недосягаемым.

Елена Николаевна писала ему дальше, что встречи не нужно, нельзя добиваться.

«…муж говорит, что я немножко истеричка, и письмо мое вы не считайте вашим жизненным документом.

Так всё и останется.

Я написала для того, чтобы вы знали, были уверены в том, что сблизившее нас когда-то не изменилось и теперь.

Так больнее?

Кажется, ваши, принесенные мне откуда-то слова: „русская любовь – мучить и мучиться“ иногда верны.

Не пишите мне. Елена».

Всё могло быть иначе.

Но если в том году солнцу нужно было раньше уйти, меньше дать земле теплых, ласкающих лучей, ни Елена Николаевна, ни Оградский туч разогнать тех не могли, и солнце еще выше, и кто же сумеет его потушить, от него спрятаться?

И когда после этого письма, в ожиданье последней, окончательной развязки, шли дни с безразличием к окружающему, в строгой напряженной внимательности к нарастающей волне необъяснимого, сумбурное, полусумасшедшее чувство заклятости жгло жизнь Оградского быстрым, ранящим огнем.

Всё, что полмесяца назад всё-таки как-то занимало, останавливало своей примитивностью, на чем казалось возможным что-то построить, как-то прожить, сменилось мучительными, лихорадочными приступами переполняющего всю жизнь счастья и черным, бездонным провалом ясного, отчетливого «нет».

Не для того, чтобы жить, двигаться, отвечать на вопросы, с кем-то для чего-то встречаться, говорить об очень важных – очень незначительных вещах, Оградский, как будто бы так же, как и раньше, в те же часы, во всей той же обстановке проводил свои дни.

Не для этого, не для нашего земного, спокойного и неспокойного существованья, назначен был ему остаток его жизни.

Знать, что самое милое, близкое, нужное, в самом деле, так невыразимо просто отнято, запрещено, быть всегда в плену, полупьяном состоянье огромной радости, глубокого удовлетворенья, слышать далекий пульс, тот же, что и у себя, – ни раздробленный череп, ни что-либо подобное, никакой другой уход из жизни, что-то совсем другое, для чего-то необычного нужно было жить.

Так он писал тогда в своем дневнике:

«…не придешь, не будешь, нельзя вернуться…

Но разве нельзя жить и любить не так, как все?..

Если Лене и мне сказано: „только один для другого вы и созданы, и живете, и до смерти одного из вас вам не уйти друг от друга…“

Словно в жмурках, детской невинной игре, нам обоим завязали глаза, закружили, а потом вся игра пошла так, что мы с каждой минутой становились всё дальше и дальше, и уже совсем в другом месте, не там, где началась игра, сняли с глаз повязку – игры больше никакой не было, осталось детское виденье и недетская нерешенная задача.

И письмо это – прорыв, попытка, рука протянувшаяся и отдернутая, испугавшаяся самой себя.

Но ведь была же, рвалась ко мне, и только для этого нужно жить. Нужно следить за каждым изгибом, движеньем и в этом растрачивать никому другому не отдающуюся заботливость.

И это совсем не безумие, это очень простая штука, и разве мало на земле себя в себе изживающего.

Лена не моя.

Но если нельзя, не дано, если письмо никогда не перестанет быть намеком возможного, нельзя разве замолчать, сжаться и услышать в себе, что где-то, как-то мы только с ней, и нужны, и близки, как никто.

А если это и безумие, не лучше ли оно, чем безумный современный плевок на всё прошлое и математически-размеренное приятие жизни?

Путанные мы с ней, одним заражены, – верно она сказала.

Не уйти нам,