Последний император. Книга 1 - Максим Черный

Маршрут составили быстро, в два дня, с картами, с расписаниями, с консультациями военных и железнодорожных инженеров. Решили так: сначала на север, через центральные губернии, туда, где Россия была наиболее густонаселённой и где промышленность уже начала прорастать сквозь толщу аграрного уклада, как первая трава прорастает сквозь старый асфальт. Затем на восток, к Волге, к тем городам, которые стояли на скрещении водных и сухопутных путей и которые могли стать или уже становились опорными точками для будущего рывка. И, наконец, поворот на Урал, туда, где Кирилл уже задумал построить ту самую военную академию и где, как он подозревал, лежали нетронутые пласты ресурсов, ждущие только того, чтобы к ним приложили руки и головы. Вся поездка должна была занять около месяца, срок, немыслимый для императорского выезда в мирное время, но Кирилл настоял на нём с тем же спокойным упорством, с каким прежде настаивал на сокращении сроков аудита на проблемных предприятиях.

Выехали из Ливадии ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над морем и длинные тени кипарисов лежали на белых стенах дворца, словно прощаясь с его обитателями. Поезд, тот самый императорский состав из тёмно-синих, украшенных золочёными вензелями вагонов, ждал на станции Севастополя, и к нему уже было прицеплено несколько дополнительных вагонов для свиты, охраны и передвижного телеграфного отделения, без которого Кирилл не мыслил управления страной даже в дороге. Он поднялся в свой вагон, просторный, отделанный деревом и бархатом, но без той подавляющей роскоши, которую он ожидал увидеть, и, едва поезд тронулся, подошёл к окну. За стеклом поплыли крымские холмы, виноградники, белые домики татарских деревушек, и всё это было залито тем самым ослепительным, густым, как мёд, южным солнцем, которое он уже начинал любить, хотя сам себе в этом не признавался.

Но по мере того, как поезд удалялся от побережья и углублялся в материк, пейзаж менялся, сперва незаметно, потом всё более явственно. Исчезли кипарисы, уступив место дубам и берёзам. Воздух стал суше, прохладнее. Станции, которые поезд проезжал без остановок, становились всё проще, всё беднее, не белые каменные вокзалы юга, а деревянные, почерневшие от времени строения, возле которых сбивались в кучки местные жители, вышедшие поглазеть на царский состав. Кирилл смотрел на этих людей: баб в платках, мужиков в картузах, чумазых ребятишек, и думал о том, что каждый из них является частью той самой системы, которую он взялся перестраивать. И что перестраивать её нужно так, чтобы эти люди, стоящие сейчас вдоль железнодорожного полотна, через десять, через двадцать лет жили лучше, чем сегодня. Не потому, что он был добрым барином, а потому, что это было единственным способом сделать страну по-настоящему сильной.

Первая остановка, которую он запланировал как рабочую, а не как техническую, была назначена в Харькове. Город этот был выбран не случайно. Харьков, расположенный на пересечении нескольких железных дорог, был одним из тех узлов, от которых зависела транспортная связность всей южной части империи. Здесь сходились пути, ведущие от угольных шахт Донецкого бассейна к промышленным центрам Центральной России. Здесь находилось одно из крупнейших паровозных депо юга. Здесь, наконец, располагался университет и несколько технических училищ, которые уже сейчас, в 1894 году, начинали поставлять промышленности тех самых инженеров, в которых так остро нуждалась страна. Кирилл хотел увидеть этот город не с парадного входа, а изнутри, из машинного отделения, так сказать.

Въехали в Харьков под вечер, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от заводских труб ложились на железнодорожные пути. Вопреки опасениям Витте, губернатор, конечно же, успел подсуетиться: перрон был чисто выметен, вокзал украшен флагами, а на платформе выстроился почётный караул из местного гарнизона. Но Кирилл, выходя из вагона, едва взглянул на всю эту мишуру. Он сразу направился не к губернатору, встречавшему его с хлебом-солью на расшитом полотенце, а к начальнику станции, немолодому, прокопчённому паровозным дымом человеку в фуражке с путейским значком. И задал ему ровно тот вопрос, которого начальник станции меньше всего ожидал от императора.

— Сколько составов проходит через ваш узел в сутки? Какова пропускная способность путей? Сколько времени занимает пересмена паровозов? Есть ли запасные пути на случай аварии? Где вы берёте воду для котлов?

Начальник станции, пожилой человек с седыми, прокуренными усами и въевшейся в кожу угольной пылью, от неожиданности забыл поздороваться и несколько секунд просто смотрел на молодого государя, словно не веря своим ушам. Потом, спохватившись, начал отвечать, сперва сбивчиво, но постепенно всё увереннее, потому что спрашивали его о деле, которое он знал досконально. И Кирилл слушал его внимательно, переспрашивал, уточнял цифры, а губернатор, так и оставшийся стоять с хлебом-солью в руках, медленно багровел, не зная, куда девать и каравай, и собственное достоинство.

Этот эпизод, мелкий и, казалось бы, незначительный, стал первым сигналом, который волной покатился по городу, а затем, через телеграф, и по всей империи. Новый царь, не такой, как прежние. Ему не нужны караваи. Ему нужны цифры. Ему нужны ответы. И он готов разговаривать не только с сановниками, но и с простыми путейцами. Весть эта, обрастая подробностями, как снежный ком обрастает снегом, бежала впереди императорского поезда быстрее любого курьера, и в каждом следующем городе, куда прибывал состав, местное начальство уже пребывало в состоянии тихой паники, потому что никто не знал, о чём спросит государь на этот раз и у кого именно.

Из Харькова поезд двинулся дальше на север, и теперь за окнами тянулись уже совсем другие пейзажи, не южные, яркие, пропитанные солнцем, а сдержанные, приглушённые, словно написанные акварелью в серо-коричневых тонах. Берёзовые рощи сменялись полями, поля — перелесками, а на горизонте то и дело появлялись и исчезали купола сельских церквей, похожие на маленькие золотые луковки. Россия открывалась ему не с парадного фасада, а изнанкой, той самой, которую не показывают августейшим гостям и которую он, может быть, первым из Романовых рассматривал с таким пристальным, почти инженерным вниманием.

Он видел деревни, состоящие из покосившихся, крытых соломой изб. Видел разбитые, непролазные дороги, по которым крестьянские телеги пробирались с тем же трудом, с каким пробирались они сто и двести лет назад. Видел поля, обрабатываемые сохой, той самой сохой, которой пахал ещё его далёкий предок Иван. Видел фабричные окраины с их чёрными от копоти бараками, в которых ютились рабочие, только вчера пришедшие из деревни и ещё не успевшие стать горожанами ни по быту, ни по образу мыслей. И всё это, вместе взятое, производило впечатление одновременно и гнетущее, и обнадёживающее: гнетущее,