Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

школу-то какую прошел?» «Прошел три класса, – говорю, – а больше у нас и классов не было». «Мало, – говорят, – парень, маловато. Куда же мы тебя с таким образованием? Ты и в школу-то музыкальную не подойдешь по грамоте своей, хоть и мастеровитый, – говорят, – ты. Мастеровитый ты гармонист, но нам того мало». А разговор-то тот, думаете, где был? В самой Москве! Ха-ха-ха! – холодно и тоскливо захохотал Сашка.

– Ого-го! – выдохнули мы все враз.

– Ну во-от! Тут мой рекомендатель-то, баянистом он оказался, покормил меня с недельку, а потом и говорит: «Ты меня объел окончательно. Тебе, – говорит, – надо свой кусок зарабатывать. Я тебя научу, как это делать. Ты, – говорит, – заходи в ресторан и ногу свою эдак откидывай, ну, как на деревяшке. Крикни: «Послушайте калеку!» и рвани гармонь, и тебя заслушаются, даже плясать под твою подгорную бросятся». И что вы думаете! Он сам мне дощечку к ноге привязал, чтоб не гнулась она. И я пошел. Ить это что, ребятушки! В кою пору десятка в кармане. И ишшо затащут за стол, пей, говорят, калека. Я ить пить было стал! Просят! Сажусь аккуратно, а потом опеть за гармонь. Ну, правда, подолгу не позволяют. Швейцар за рукав тащит – пошел-де, хватит. Я изучил их политику и стал обслуживать ресторанов десять. Так я вот план свой выполнял. Ха! Ха! Ха! Раз дядька один подманил меня ко столу, чашку чаю дал и спрашивает: «Ты откуда, парень?» – «Сибиряк», – говорю. «Валяй-ка обратно в Сибирь. Бросай ты эту хромоту и валяй. Ты, – говорит, – у себя в деревне будешь первый гармонист, а здесь и последний из тебя скоро выскочит». Да я и сам скоро сообразил: тут добра не жди. Вертеп какой-то. И про себя стал плохо думать: «Эко, с деревяшкой, эко, хромой». Тоска взяла и дума: эту же бы гармонь да в деревне развернуть – что бы было!

И Сашка потянулся к гармони. Нам сразу стало понятно, что не зря он скитался так далеко. Наши пляски деревенские будто и забыл или нарочно хотел удивить нас ученостью. Сашка играл, а мы думали: «Пропал для нас гармонист». А Надька, то ли она, верно, понимала игру мужеву, то ли поддержать его хотела, вьется рядом, ахает и удивляется, подсказывая нам:

– Это вот «Брызги шампанского»… Это «Медленный вальс»…

И ладит танцевать со мной или братом, заламывая шею и обливая Сашку ласковым взглядом горячих глаз.

– Санечка! Мы правильно танцуем?

Сашка кивком коротким подтверждает и уходит с головой в музыку, мутными глазами оглядывает нас, страдание выражает на лице и шепчет вроде что-то, словно помешанный. Мы за этим выражением-то более всего следили: на муку ты, Сашка, свою оторвался от деревни. Играл бы этак простенько «тыры-пыры», а не пускал бы эти переливы, чужие и непонятные.

Чужие-то чужие, а как это легко прививалось в деревне. Иная девка идет и Санькины переливы под нос себе выпевает, другой мотивчик парень высвистывает. Не надо уж «подгорной» им, играй, Санька, плясовую с броским названием «С горы», играй «Цыганочку с переходом» или вальс «Молитва дьявола», и закружатся сбивчиво не по-здешнему, и как-то не идут чирки на ногах к тонким городским танцам.

Скоро Сашка опять исчез из села.

Пантелей

Рассказ

Оттого, видно, что нас было много, росли мы безликими. Отец забывал порой, как нас звать, и называл мужиком или девкой. Мать путала имена и, не вспомнив нужного, кричала: «Эй ты, парнишечка!». Каждый старший из детей имел власть над младшими, поощряемую родителями. Посчитайте, сколько было властителей у меня, если я из девяти был восьмым ребенком. К тому же в голову отцу пало считать меня неродным по той причине, что из всех детей я один походил на мать.

– В тот год я и дома почти не бывал, – кивал отец на меня, – чую, не свиреповской породы он.

Слова отца на всю жизнь засеклись в моей памяти, и может, они сделали меня застенчивым, замкнутым. Обиды я переносил с недетским страданием и, чтобы избегать их, был послушным и исполнительным.

Я не успевал исполнять волю старших, и для своей власти над младшим братом у меня не хватало сил. То и дело слышалось в избе: «Санька, подай шило», «отыщи иголку», «сбегай за дровами», «вычисти хлев», «нащепай лучин», «смети с крыльца», «закрой окна». Я часто был предметом увеселительных сцен. Старший, женатый, брат Нефед подзывал меня к себе и, гипнотически впиваясь взглядом, кричал: «Беги, живо! Скажи, чтоб ждали!»

Я бежал из избы и посередь улицы останавливался, недоуменно разинув рот: «Куда, к кому тебя толкнули?» А в окошко глядели толстомордые Ванька, Манька, Митька и исступленно хохотали.

– Что разинул рот? Беги!

– Куда, братька? – спрашивал я рыдающим голосом.

– То-то «куда». С реки горсть воды принеси.

Тут я понимал, что это была сцена, что можно и расслабиться, улыбнуться или всхохотнуть даже.

– Уродина ты, Санька, – качала головой старшая сестра.

– Безумненький какой-то, – добавляла мать.

– Будешь безумненький, как копыто поцелуешь, – хохотал брат.

Уродиной меня звали еще и потому, что верхняя губа моя была рассечена и заросла бледным рубцом. Когда я был поменьше, за своим крестным, старшим братом Нефедом, бегал, как собачонка. Однажды посадил он меня на Серка, старого мерина. Час я на нем просидел, хвастаясь перед всеми братьями. После другой брат, глумясь и предрекая – «что будет», послал меня к жеребенку: «Садись, Санька, на него». Жеребенок брыкнул и поддал мне так, что я на сажень отлетел и растянулся на плахах. Помню, отец, братья и сестры весело глядели на меня, привезенного из больницы, и родитель сказал:

– Гляди ты, чертеныш, выжил.

Брат же Нефед махнул рукой:

– Простофиля же ты, Санька. Не жить рожден, а шишки на себя собирать. Стишок-то про тебя есть: «Видно, по миру хочешь скитаться». Пантелей ты, вот кто.

С тех пор и прозвали меня Пантелеем, тем самым, который промотал хомуты, промотал лошадь. Хором пела родня эту песню, крестообразно дирижируя перед самым моим носом. Я чуял, как те кресты угольной чернотой ложатся на мое сердце. Неужели я, Пантелей, – пропащий человек, непутевый мальчишка?

О школе в семье всегда говорили устрашающе.

– Погоди! Семен Семенович из тебя сделает лепешку.

– Там тебе покажут, как ходить по одной половичке, а на другую не ступать.

– Ох, Санька, Санька, ох, уродец, ты мой, – вздыхала мать. – Ну, вот скажут тебе в школе «лезь в колодец» – и полезешь? Дома свои похохочут и забудут. Там никто не пожалеет, будут тебя тыркать, будут совать тебя, покорненького,