Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

в принципе – да вряд ли; со временем и то, и другое в равной мере превратится в «то, без чего нас невозможно представить, и еще сложнее понять». В феврале 2014 года диджей на сочинском стадионе в саундтреке к параду олимпийских сборных на открытии игр спокойно замиксует Цоя с Ириной Аллегровой – еще одним знаковым именем из вселенной Игоря Крутого (ценителям посоветуем «Колыбельную» Крутого и Аллегровой – она обращена к двум мальчикам, которых зовут Амир и Дамир, это сыновья Рината Ахметова, хозяина довоенного Донбасса). И в той же церемонии открытия, авторы которой представляли всемирной аудитории историю России в картинках – кажущееся сейчас гениальным озарение, когда хруст дореволюционной булки проиллюстрирован балом «как у Наташи Ростовой», а потом гаснет свет, звенит разбитое стекло, и как будто делается холоднее – драматичную смену эпох иначе и не передать, и происходящее сейчас ложится в тот же эрнстовский сочинский сценарий – там, где плясала «Песня года» – темнота и разбитые окна, и черная рука, просунувшись в пролом, шарит в темноте, преследуя – да, его, именно его, прицельно.

Одиозный эстрадный король, с испуганным лицом позирующий на руинах или поющий в каком-то госпитальном коридоре, не попадая в ноты – ну, какая у этого всего пропагандистская ценность? «Люблю песни Киркорова, и если он там, то и мне пора в военкомат»? – да нет же, и волна ответных отзывов, что, мол, не нужно нам на фронте твое кукареканье, она ведь как раз об этом – может быть, одни и те же специалисты по медийному планированию организовали и поездку Киркорова в Донбасс, и медийное ее обесценивание – в самом деле, вряд ли каким-то солдатам самим пришло бы в голову записывать и распространять антикиркоровские видео. Значит, не для военной пропаганды это делается и не для боевого духа, а именно ради этого – ради жутковатой картинки в коридоре, ради испуганного (и при этом – настолько всем знакомого) лица, ради срывающегося голоса. Ради того, чтобы каждый уяснил, что если ломают даже таких людей с их миллионами, их виллами в Майами, связями, паспортами, славой – то тебя, юзернейм, если потребуется, мы не просто поломаем, растопчем, в пыль, в грязь, звука не издашь, имени не останется.

Ради этого упоения унижением, ради того, наверное, ласкающего слух треска сломанного хребта, хлюпанья раздавленной личности – ради этого можно пожертвовать и еще одним (вслед и за значительной частью литературы, и за отечественной рок-классикой, и за театром и т.д.) куском национальной культуры. Попсой они тоже не дорожат, им вообще ничего не дорого, и если о чем-то можно сожалеть – что дали улизнуть другим, что не сумели угрозами ли, прямым ли насилием засунуть в тот горловский коридор и других – да хотя бы «Би-2», но лучше вообще всех.

Ну и стоит, наверное, признать, что это все вполне убедительно, наглядно и неопровержимо – ну да, с чем тут спорить-то. Людоедская и садистская система, беззащитность перед которой объединяет всех даже с Киркоровым – осталось дождаться консенсуса, что никому не будет жизни, пока эта система существует.

16 февраля 2024

В Москве, в русской провинции, в миллионнике, в тихом райцентре, или в европейской столице, в два часа дня по Москве, в одиннадцать по Лондону, в полдень по Берлину, в пять по Бишкеку, дома, на работе, в кафе, в метро, на улице, человек – смотрит, как всегда, в телефон, скроллит ленту, чуть спотыкается об это сообщение, но именно чуть – да, понятно, что интернета не бывает без злых и глупых шуток, уже и не удивишься и не возмутишься – ну да, всегда есть какой-то идиот, который напишет «умер», – и человек листает дальше, спотыкается еще раз, потом еще, и потом останавливается – погодите, это правда?

Вокруг какие-то прохожие, машины, или никого, если человек дома, но даже если никого, первое желание – посмотреть по сторонам, заглянуть в лица, еще раз свериться – погодите, это правда? – и дальше снова в телефон, в котором за эти минуты новость размножилась, разрослась и вытеснила все, что было до сих пор. Человек остановился, замер, его накрыло – по всем признакам горе, но вообще – еще и одиночество. Оно копилось два года, оно встречало – пустотой на месте уехавших знакомых или наоборот, темнотой ночных аэропортов и вокзалов, непривычными пейзажами за окном, чужим языком вокруг, военной хроникой, в которой любое «мы» подразумевало нечто совсем невыносимое, а каждая смерть и каждое разрушение затеняло его, человека, мысли и чувства, его изменившуюся жизнь, на которую он, наверное, хотел бы пожаловаться, но в сравнении с настоящей эталонной бедой как будто и неправильно, не нужно. Два года – достаточный срок, чтобы привыкнуть, чтобы жить на ветру, чтобы понимать, что никто нам не поможет. Но эта пятница, этот телефон, эта новость.

Вас много – тех, кто замер с телефоном в руке этим утром или днем в зависимости от часового пояса. Разделенные видимыми и невидимыми границами, стенами, и словами, и лайками, тысячами оборванных связей и выбитых окон – трудно, наверное, представить, что где-то там, докуда тебе не дотянуться взглядом, стоит такой же человек с таким же выражением лица и с рукой, в которой телефон, в который уже нет смысла заглядывать, потому что новость он уже видел, и она никуда не исчезнет. Ты привык быть один, ты научился справляться, и ты, как теперь ясно, не думал, сколько в этом умении справляться того даже бессмысленного опыта, который как будто некуда было деть и не к чему было приложить. Самый очевидный, самый распространенный вход в политику – давно, уже без иронии скажешь, что в молодости, если не в детстве, в спокойное (но не казалось же оно спокойным) и сытое время, через протестную моду, через перемешанное с, в общем, необязательным (украли выборы! украли деньги! еще что-то украли!) гневом чувство надежды и ожидания. Странно смотреть на горизонт, не отрывая взгляда – да никто не смотрит, странно и думать о нем непрерывно – никто и не думает. Но когда вдруг небо падает, и горизонта больше нет, оказывается, что он значил гораздо больше, чем можно было предположить.

Тому человеку с телефоном, замершему на улице или в метро – от такого же, остановившегося посреди улицы и оглядывающегося на лица прохожих – это что же, они не в курсе? – от меня тебе, одинокий свободный