Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов

Наиболее проблемным для суфиев был брак с детьми. Дервиши говорили: кто женится, тот покидает сушу и садится в лодку, а после рождения ребенка эта лодка тонет. В самом деле, как может суфий может любить жену и детей, если он должен любить только Бога? Фузайл был женат, но никогда не проявлял любви к сыну, считая, что две любви – к ребенку и Господу – не могут уживаться в одном сердце. Райам только улыбался, когда у него на глазах убивали сыновей, говоря: на все воля Аллаха. Ибрахим ибн Ахдам так боялся, что сын будет отвлекать его от мыслей о Боге, что однажды в молитве попросил убить или его самого, или сына. Выбор Аллаха пал на сына, и тот мгновенно умер.

Еще один суфий, Мухиб, попросил Аллаха убить его дочь, потому что любовь к ней отвлекала его от любви к Богу. Девочка по его молитве упала с крыши дома и умерла – Мухиб возблагодарил за это Бога.

Смирение

Опасность для суфиев заключалась не только в плотских желаниях и страстях, но и в самих борениях с плотью. Все устоявшееся, привычное, включая добродетель, легко могло превратиться в «завесу». Шейхи говорили: если ты привык поститься, то сам пост становится для тебя завесой. Многие учителя рекомендовали поститься через день, чтобы не привыкать ни к посту, ни к его отсутствию.

Но самой страшной и худшей завесой для факира было самодовольство. В суфийских трактатах часто говорилось, что суфий никогда не должен быть доволен самим собой и тем, что он сделал. Джунайд формулировал это так: считающий себя близким к Богу – далек от Него, а тот, кто говорит, что обрел просветление, – не обрел его. Абу-ль-Хасан признавался, что не смеет называть себя суфием, даже несмотря на то, что лично общается с самим Пророком.

Настоящий дервиш считал себя наихудшим из людей. Когда Рувайма ибн Ахмала спросили, как он поживает, тот ответил: как может жить человек, чья религия – похоть, а все мысли о мирском? Васи горько жаловался: срок моей жизни все короче, а список грехов – все длинней. Фузайл сокрушался: Бог милосерден и спасет всех, кроме меня – худшего из грешников. Малик вторил: если кто захочет найти самого недостойного из людей, то это буду я. Хасан достиг такого смирения, что даже бродячих собак считал более добродетельными, чем он сам.

Знаменитый шейх Бистами настойчиво повторял: чувствуй себя ничтожеством не только перед Богом, но и перед людьми. «Человек, который думает, что среди людей есть те, кто хуже него, является гордецом». Бог унижает того, кто считает себя выше других. Подходя к мечети, Бистами плакал, боясь осквернить ее одним своим присутствием. Он говорил, что более нечист, чем женщина во время месячных.

Аль-Газали разъяснял это положение подробней: ««Лучшим является тот, кто будет лучшим перед Аллахом в мире ином, а это пока никому неизвестно. Поэтому, когда ты увидишь мусульманина младше себя, подумай: «Он лучше меня, ибо он еще не ослушался своего Творца, как я». Если увидишь человека старше тебя, подумай: «Он начал поклоняться Аллаху раньше меня, поэтому он лучше меня». Если этот человек будет ученым, то он лучше тебя, ибо знает больше тебя. А если он невежда и грешник, то он лучше тебя, ибо он грешит, не зная, что это грех, а ты совершаешь грех осознанно. И кто знает, чей конец будет лучше, твой или его? А если другой будет кафир (неверный), то подумай: «Сегодня он кафир, а я мусульманин. Но, быть может, завтра он примет веру и спасется от гнева Аллаха, а я – да убережет меня Аллах – могу впасть в неверие и оказаться среди обитателей ада».

Смирение суфиев доходило до полного отрицания своей личности и до принятия всего, что бы с ними ни происходило, справедливо или нет. Был случай, когда один из жителей города по ошибке принял Хайра ан-Нассаджа за своего раба и увел к себе: тот ничего не возразил и много лет преданно служил «хозяину», пока ошибка не раскрылась. Когда халифы спрашивали у суфиев, есть ли у них какие-нибудь просьбы, они отвечали: забыть о нас.

Самым страшным ядом для приверженца тасаввуф была похвала его достоинствам. «Не стоит гордиться тем, что ты суфий, – напоминали учителя, – ведь в каждом религиозном толке преуспевают единицы». Ас-Сари рекомендовал с недоверием относится к любым похвалам, даже если они нисходят прямо с неба: скорей всего, это просто искушение, посланное Иблисом. «Если бы кто вошел в сад со многими деревьями, и на каждом дереве сидели бы птицы, которые бы ясно и отчетливо говорили ему: Мир тебе, о ты, святой Аллаха! – и он перестал бы опасаться, что это обман, то как раз и был бы обманут».

С грехом гордыни дервиши боролись по-разному: одни вырабатывали безразличие к тому, что о них говорят, другие нарочно делали то, что вызывало порицание, чтобы избавиться от тщеславия. Среди суфиев были и свои юродивые, считавшие, что их подвигов никто не должен не видеть, и намеренно совершавшие поступки, которые вызывали осуждение в обществе. Шейх Абу Яйзид нарочно ел в Рамадан, чтобы его порицали, а не хвалили, потому что похвалы отвлекали его от Бога. Джафар носил на теле грубую рубаху, царапавшую кожу, а сверху надевал роскошный халат, чтобы все осуждали его за изнеженность. Представители школы маламати выпрашивали подаяние, нарочно грубя и осыпая оскорблениями прохожих, чтобы те их поносили и считали негодяями.

За всем этим стояло убеждение, что суфии должны быть гонимы, поскольку тот, кто принят Богом, отвергается людьми: «Порицание людское – пища людей Божьих». Ибрахим Адхам рассказывал, что был полностью счастлив лишь два раза в жизни. Первый – когда плыл на корабле, где его никто не знал и все потешались над его внешним видом: дергали за волосы, вырывали их, передразнивали, изображая в виде распутной девки. Второй – когда он попал под дождь, промок и замерз в своем рубище, и вид у него был такой, что его не впустили ни в одну мечеть. Еще какой-то суфий радовался, когда в каком-то суфийском братстве его приняли за чужака, накормили плесневелым хлебом и в насмешку забросали дынными корками.

Но в целом суфизм склонялся к тому, что лучше быть безразличным к мнению людей, чем нарочито вызывать на себя осуждение. Ведь последнее можно делать и из тщеславия.