Рациональность: от ИИ до зомби - Элиезер Шломо Юдковски

— Джон Китс, «Ламия»

Ничто не «просто».

— Ричард Фейнман

Нельзя не восхититься этой фразой: «унылый каталог обыденных вещей». Что именно, собственно говоря, попадает в этот каталог? То есть помимо радуг?

Да всё обыденное, разумеется. Вещи нормальные; вещи немагические; вещи известные или познаваемые; вещи, играющие по правилам (или вообще по каким-либо правилам, что делает их скучными); вещи, являющиеся частью нашей обычной вселенной; вещи, которые, одним словом, реальны.

Вот это я и называю «обрекать себя на разочарование».

При таком подходе рано или поздно вы разочаруетесь во всём — ведь оно либо окажется несуществующим, либо, что ещё хуже, окажется реальным.

Если мы не умеем радоваться вещам, которые просто реальны, наша жизнь всегда будет пуста.

За какой же грех радугу низвели до унылого каталога обыденных вещей? За грех научного объяснения. «Мы знаем её основу, её текстуру», — говорит Китс. Интересное использование слова «мы», поскольку я подозреваю, что сам Китс этого объяснения не знал. Подозреваю, одного лишь известия о том, что его знает кто-то другой, для него было уже чересчур. Подозреваю, что даже сама мысль о том, что радуга в принципе научно объяснима, была бы для него невыносима. И если сам Китс так не думал, что ж, я знаю предостаточно людей, которые думают именно так.

Я уже как-то замечал, что ничто не является таинственным по своей природе — то есть ничто из того, что действительно существует. Моё незнание природы какого-то явления — это факт, относящийся к моему разуму, а не к самому явлению; благоговеть перед явлением из-за того, что оно кажется восхитительно загадочным, значит благоговеть перед собственным невежеством; белое пятно на карте не означает пустоту на самой местности, это просто место, где мы ещё не бывали, и так далее и тому подобное…

Иными словами, всё — вообще всё, что на самом деле существует — рано или поздно рискует оказаться в «унылом каталоге обыденных вещей».

Перед вами выбор:

Признать, что вещи имеют право быть немагическими, познаваемыми, научно объяснимыми — словом, реальными — и всё же небезразличными нам;

Или провести остаток дней в страданиях от экзистенциальной тоски, которая неизбывна.

(Самообман, возможно, и выход для кого-то другого, но только не для вас.)

Это заставляет совершенно иначе взглянуть на причудливую привычку тех странных людей, которых называют учёными, — внезапно увлекаться катышками из карманов, птичьим помётом, радугой или любой другой заурядной вещью, на которую пресыщенные жизнью искушённые люди и не взглянули бы дважды.

Можно сказать, что учёные — по крайней мере некоторые из них — это люди, которые в принципе способны получать радость от жизни в реальной вселенной.

*

Часть Q. Радость в том, что просто реально.

203. Радость открытия.

Ньютон был величайшим гением, который когда-либо жил, и самым счастливым, ибо систему мира можно открыть лишь однажды.

— Лагранж

Мне доставляет гораздо больше удовольствия доходить до всего своим умом, чем вычитывать это в учебниках. Это вполне естественно, правильно и вполне ожидаемо.

Но открыть то, чего никто больше не знает, — оказаться первым, кто разгадал эту тайну…

Рассказывают историю о том, как один из первых людей, осознавших, что звёзды светят благодаря термоядерному синтезу — авторство этого открытия чаще всего приписывают Фрицу Хоутермансу или Хансу Бете, — как-то вечером гулял со своей девушкой. Она заметила, как прекрасны звёзды, а он ответил: «Да, и прямо сейчас я единственный человек в мире, который знает, почему они светят».

Многочисленные источники подтверждают, что это ощущение — быть первым, кто разгадал великую тайну, — приносит невероятный кайф. Пожалуй, это ближе всего к наркотическому опьянению, чего можно достичь без всяких наркотиков — хотя мне-то откуда знать.

Это как-то нездорово.

Не то чтобы я имел что-то против эйфории. Меня смущает условие исключительности. Почему открытие должно цениться меньше только потому, что кто-то другой уже знает ответ?

Самая благожелательная психологическая интерпретация, которую я могу предложить, заключается в том, что вы не станете месяцами или годами биться над задачей, если ответ можно просто подсмотреть в библиотеке. И что этот колоссальный кайф возникает оттого, что вы штурмовали проблему со всех мыслимых сторон и каждый раз терпели неудачу, а затем анализировали её снова, используя любую идею, пришедшую в голову, и любые данные, которые удалось раздобыть, — продвигаясь вперед по крупицам, — так что когда вы, наконец, взламываете эту задачу, все разрозненные кусочки и нерешённые вопросы мгновенно встают на свои места, подобно тому как одна-единственная улика раскрывает дюжину убийств в запертой комнате.

Более того, обретённое вами понимание оказывается настоящим пониманием — тем, что охватывает все зацепки, которые вы изучали в попытках решить задачу, когда ещё не знали ответа. Понимание, которое рождается из вопросов, которые вы задаёте день за днём и над которыми упорно бьётесь; понимание, которое никто другой не сможет получить (сколько ни сообщай ему готовый ответ), если только сам не потратит месяцы на изучение этой проблемы в её историческом контексте, пусть даже она уже решена — и даже тогда он не испытает восторга от мгновенного озарения.

Вот одна из возможных причин, почему Джеймс Клерк Максвелл, скорее всего, получил больше удовольствия, открывая уравнения Максвелла, чем вы — читая о них.

Чуть менее лестное объяснение гласит, что этот мощный кайф проистекает из того, что в вежливой терминологии социальной психологии называют «последовательностью», «обязательствами» и «когнитивным диссонансом»; это та наша особенность, из-за которой мы ценим вещи выше просто потому, что ради них пришлось попотеть. Сюда относятся исследования, показывающие, что суровые ритуалы посвящения заставляют неофитов сильнее верить в ценность студенческого братства, или опыты, в которых одно и то же вино кажется более вкусным, если его налить в дорогую бутылку, — в общем, явления из этой серии.

Разумеется, если вам просто приятнее решать головоломку самому, чем узнать готовый ответ, потому что вам нравится сам процесс умственного труда, в этом нет ничего плохого. Менее лестная интерпретация применима в случае, когда требование заплатить 100 долларов за разгадку заставляет вас считать её более интересной, ценной, важной или неожиданной, чем если бы