Записки аэронавта - Алексей Петрович Цветков

выпадает роса скоро овсы в колос

калечка с заначки ослаб весь лежит мертвый

собачка сидит рядом и воет и воет в голос

«ну тогда d’accord и вполне sehr gut…»

ну тогда d’accord и вполне sehr gut

из пробирки кровью разжавши жгут

подмахну договор с рогатым

поглумился над образом и вперед

я вообще не из тех кто у бедных берет

и как ты отдает богатым

если зло свобода я ратник зла

с тирсом черного лобызал козла

смерть и слава на выбор людям

уговор кто испуган тех и спасай

чудных зайчиков с речки старик мазай

а меня спасибо не будем

я на двадцать лет закопал талант

а в твоем зверинце любому бант

вся в лучах надо лбом бейсболка

но которому арфа не с той руки

сладко вспомнят зайчики как круги

разошлись по воде от волка

«углубимся в детали…»

углубимся в детали

старый сруб у реки

где в потемках летали

над водой светляки

многоточия ночи

на перилах крыльца

обличали как очи

очертанья лица

помечали пространно

окоем камыша

а под ним сасквеханна

шевелилась дыша

все непрочное счастье

вечной ночи простить

если стиснув запястье

навсегда отпустить

этим прошлым картинам

лишь лица не вернуть

пролагая пунктиром

в темном воздухе путь

как воздушный кораблик

в пенсильванском лесу

насекомый фонарик

пронося на весу

давыд и юрий

о том ли песню скажу о царе давыде

о князи славнем во граде ерусалиме

как по кровле терема при слугах и свите

он гулял ввечеру с министрами своими

а на дворе баба тонок стан черны очи

голая плещет в ушате бела как лыбедь

и восхотел ее царь пуще всякой мочи

похоть порты подпирает аж срамно видеть

цареву слову никто перечить не волен

министры по струнке небось люди служивы

только есть у той бабы муж юрий-воин

хоробрый зело вожатый царской дружины

давыд ему юрий поусердствуй престолу

а про себя погибни смертью и вся взятка

из хеттеян он был из русских по-простому

не жидовин как все а пришлого десятка

вот пошел юрий на фронт саблей в чистом поле

сражен упал себе и помер понемногу

доносят царю а уж терпежу нет боле

мигом жертву на аркан и в храм убить богу

берет давыд себе бабу под белы руки

кофточку с нее прочь сам сбрасывает брюки

в саду павы кричат ночь звездами богата

для царя вся правда нет ее для солдата

был бог на давыда в обиде да недолго

на то и царь как решил сам и поступает

восставлю говорит бог из твоего дома

сына возлюбленного пусть все искупает

в терему на горе тешится давыд бабой

то он так ее поставит то сяк положит

пискнула сперва но куда голой и слабой

бог сказал бог сделал а беде не поможет

а где прежний твой полег не метили вехой

во поле брехали псы вороны летали

хеттеянского роду пришел-понаехал

служил верой-правдой да гражданства не дали

чуть если смеркнется в ерусалиме-граде

царь персты на гусли и псалом бога ради

поют павы в саду кричат по белу свету

вся правда у бога а у нас ее нету

«в пуще практически ни тропинки…»

в пуще практически ни тропинки

в тесном лесу поступаем сами

словно стальные в строю опилки

между магнитными полюсами

в прежней ужом очутиться коже

горстью компоста в смердящей груде

можно лисой или сойкой тоже

но почему-то все время люди

голову ночью снесет над книгой

стиснут внутри на манер гармошки

контур отчизны такой же мнимой

что и снаружи любой обложки

это страну стерегущий ангел

счастье качает предсмертным сердцем

это стучит журавлиный анкер

между константами юг и север

если рождаешься жить положим

можно пока неподвижна стража

так и остаться простым прохожим

до перекрестка любви и страха

сойка направо откуда песня

слева лиса где незримо бездна

смерть неминуема как ни бейся

счастье практически неизбежно

«в сердцевине жары стеклянная вся среда…»

в сердцевине жары стеклянная вся среда

преломила в кадре прежние дни недели

получилось так что я исчезал без следа

возникали друзья но на глазах редели

в том краю где у матери было две сестры

незапамятной осенью астры в саду пестры

деревянный дом где все как одна на идиш

и дряхлела овчарка слепая на левый глаз

там теперь никого из них никого из нас

я ведь так и думал я говорил вот видишь

в том последнем стакане зноя в канун огня

нас теснило к столу и от пойла зрачки першили

я бросал без разбора любых кто любил меня

только взгляд к этим лицам лип насовсем как пришили

если быстро проснуться поверю пусть не пойму

в том краю где уже никаких сестер никому

в самом месте где астры протерта ногтем карта

деревянный день только идиш из уст немой

во дворе овчарку звали рекс или бой

я ведь знал наперед я и жил-то с низкого старта

под реховотом горьким я тебя хоронил

эти тридевять царств песок с высоты соколиной

здесь бывает северный рыхлый наш хлорофилл

не дает кислорода и слабые дышат глиной

но чтоб рано не ожили марлей подвяжут рты

треугольником сестры в острой вершине ты

по бокам ни гугу на иврите кто-то

если правда горнист просигналит последний миг

тот кто алчно из туч наводил на нас цифровик

отопрет свой альбом и покажет фото

под крылом опустев страна простирает огни

к некрасивому небу которое знал и бросил

не снижаясь лайнер скребет фюзеляжем о пни

если врежутся в трюм спастись не достанет весел

по бельму напоследок друга узнав во враге

я на идиш шепну подбежавшему рекс к ноге

он остался один где бельмо проступает картой

где в безлюдных лесах словно князь на тевтона рать

собирает миньян но не может никак собрать

очумевший от бездорожья кантор

«в черте где ночь обманами полна…»

в черте где ночь обманами полна

за черными как в оспинах песками

мы вышли в неоглядные поля

которые по компасу искали

у вахты после обыска слегка

присела ждать живая половина

а спутница со мной была слепа

всё