Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

зажав его в стальной хватке согнутого локтя. Посмотрел на меня с холодным презрением, демонстрируя всю разницу между моей дикой, необученной яростью и его выверенными, натренированными навыками.

— Дурак, — сипло, сквозь зубы, выдохнул он, и в этом слове была вся его уверенность в своем превосходстве.

Второй удар, уже прямой, без замаха, был куда быстрее первого. Увернуться не получалось, я был слишком близко, а его хватка на моей руке лишала маневра.

Инстинктивно я выбросил другую руку, пытаясь поставить блок. Сила, которую я ощущал внутри, была реальной — удар Феди пришелся в мое предплечье, но не проломил его, как мог бы раньше, не раздробил кость.

Однако он был старше, тяжелее, и его собственный, годами копившийся Дух усиливал удар. Моя рука, не успевшая окрепнуть по-настоящему, не выдержала. Она отскочила от его кулака и с силой, которую он вложил в удар, врезалась мне же в лицо.

Я почувствовал глухой, влажный хруст и резкую, огненную боль, вспыхнувшую в носу. По лицу мгновенно разлилось тепло, и первые, темно-алые капли крови упали на пыльную землю под ногами.

И эта боль, и металлический вкус во рту, и его торжествующая, перекошенная злобой рожа — все это слилось в единый, бешеный клубок ярости. Я не думал. Рванул на себя руку, все еще зажатую в его железном захвате и, воспользовавшись моментом потери им равновесия, со всей дури, с плеча, ударил свободным кулаком. Прямо в самодовольное, ухмыляющееся лицо.

Удар пришелся четко в переносицу. Раздался приглушенный, мокрый хруст. Федя ахнул, коротко и резко, его глаза округлились от шока и внезапной, жгучей боли, и он разжал локоть, выпуская мою руку.

А я уже с глухим, звериным ревом налетел на него, вцепился пальцами в грубую ткань его рубахи, и мы, сплетясь, с грохотом повалились на пыльную, утоптанную землю.

Техника? Ее не было и в помине. Были только грубая сила и одно простое желание причинить боль. Мы катались по земле, месили друг друга кулаками, хрипели, лягались, поднимая облако пыли.

Я чувствовал, как его удары приходятся по ребрам, по плечу, по спине, но боль была приглушенной, далекой, будто доносилась из другой комнаты. Я отвечал тем же. Бил куда попало — в бок, по почкам, по спине, пытался достать голову.

— Бей его, Федь! — донесся чей-то неуверенный возглас.

— Давай!

— Надавай ему!

— Да заткнитесь вы! — просипел я, не разбирая, кому это адресовано.

Краем глаза видел, как четверо его подручных замерли в полном ступоре. Они не ожидали такого поворота. Ждали быстрой, красивой расправы, унизительного избиения, а не этой грязной, животной, отчаянной борьбы на равных.

И теперь никто не решался влезть — они просто стояли, подбадривая своего лидера словами.

— Ах ты… тварь! — выдохнул Федя, устав драться молча. Его лицо было багровым от напряжения, он пытался придушить меня, перекатившись сверху, но я вывернулся, и его пальцы лишь скользнули по моей шее, оставив царапины. — Я тебя… сейчас… костей не соберешь!

— Сам… тварь! — вырвалось у меня, и я всадил ему коленом в живот.

Он тяжело ахнул, но не отпустил. Один из его ударов, пробив мою защиту, все же дошел до цели, звонко, с хрустом ударив по уху.

— Думал, мамка тебя защитит? — прохрипел он. Его дыхание было горячим и прерывистым, прямо в мое лицо. — Думал, она поможет⁈ Она тебя в гробу видела! Ты для нее — хуже скотины!

— Молчи! — рявкнул я, пытаясь достать его голову, но он дернулся, и мой кулак угодил ему в плечо.

— Будешь помнить, чье место у помойки! — Он плюнул, и слюна с кровью брызнула мне на щеку. — Будешь ползать, как и полагается чучелу!

А потом, почти задохнувшись от злости, он выкрикнул то, что, видимо, копилось в нем давно.

— Ты думал… тебя из милости взяли? Потому что ты был таким хорошеньким⁈ — прохрипел он с искаженным злобой и болью лицом. — Деньги! Им заплатили! За то, чтоб тебя, отброс, к себе забрали! Иначе бы сгнил ты в своем детдоме!

Его слова врезались больнее любого кулака. Я замер, и в эту секунду он воспользовался моим оцепенением, перекатился и тяжело уселся мне на грудь, придавив всей массой. Воздух с силой вышел из легких.

— Деньги? — вырвалось у меня, пока он заносил руку для нового удара.

В голове все крутилось, обрывки мыслей не складывались в картину. Я понимал, что много не знаю, но кое-что было очевидно даже мне. Детдома не платят, чтобы из них забрали детей.

Значит… значит, это мои настоящие родители заплатили за то, чтобы меня взяли. Я всегда думал, что они умерли. Тетя Катя так говорила, а я не пытался уточнять, так как понимал, что не было смысла.

А оказывается, вместо того, чтобы вырастить меня самим, ведь у них, очевидно, были деньги, они отдали меня. Или, скорее, отдали деньги, а меня — довеском.

А тетя Катя… она взяла деньги. Получила плату за то, чтобы дать мне кров. И все эти годы она смотрела на меня и видела не сына и даже не человека, а кучу денег.

— Что, удивлен? — сипел он сверху. — Тебя не из жалости взяли! Не из доброты душевной! Ты, чучело!

Шок сменился чем-то холодным и густым, как смола. Оно поднялось из самой глубины, заполнило грудь, горло.

Ярость, которую я копил годами, на которую у меня не было права, потому что якобы должен быть благодарен за крышу над головой, вырвалась наружу. Она была направлена на всех. На тех, неизвестных, кто меня бросил, и на этих, кто взял и все эти годы пользовался как бесплатной рабочей силой.

— Молчи! — прохрипел я, но он не слушал и продолжал выплевывать оскорбленияю.

Я не слышал уже его издевок, не чувствовал ударов, которые он наносил по ребрам, по лицу. Во мне что-то щелкнуло, будто лопнула туго натянутая струна.

Рванулся, не пытаясь сбросить его обычным способом, а просто собрав всю силу, что копилась и раскалялась в животе. Мое тело взорвалось изнутри.

Перекатился с такой неожиданной мощью, что он с глухим стуком, потеряв равновесие, свалился с меня на землю, ударившись головой. И теперь я был сверху и обрушил на его лицо град ударов. Правой, левой, снова и снова. Я не видел его черт, только размытое пятно крови, синяков и ненависти.

— Заткнись! — рычал я, и мой голос был чужим, низким и хриплым. — Заткнись наконец!

Он сначала пытался отбиваться, выставлял блоки, но мои кулаки пробивали его защиту. Потом он просто загородился согнутыми руками, прикрывая голову, и я