Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

И вот сегодня днем, забивая последний гвоздь в починенный забор на участке у школы, я увидел, как по пыльной главной улице движется группа городских в своих красных мундирах.

Они шли не строем, не как солдаты, а вразвалочку, усталой, растянутой гусеницей. Их лица, заросшие щетиной, выражали одно — неизбывную скуку и желание поскорее оказаться где угодно, только не здесь.

Никакой тревоги, никакой спешки, никаких озабоченных лиц. Обычная рутина конца командировки. Они уезжали. Ничего не найдя.

Ночью я пробирался в Берлогу с легким сердцем. Воздух в лесу казался чище и свежее, будто его вымыл долгий дождь, а сквозь редкие прорехи в кронах звезды светили ярче и бесстрашнее. Даже привычный путь показался короче.

Я сконцентрировался на входе, почувствовал знакомое упругое сопротивление и протиснулся в прохладную, пахнущую сырой землей и дымком темноту. Поставил два полных горшка с едой рядом с неподвижной фигурой Звездного.

— Городские ушли, — выпалил я сразу, не дожидаясь его молчаливых вопросов. — Сегодня погрузились и уехали. Все до одного. Ни с чем. Лес обыскали вдоль и поперек, но, видимо, ничего не нашли.

Звездный, сидевший в своей каменной, медитативной позе, медленно открыл глаза. В их глубине, отражающей мерцание моей лучины, мелькнуло что-то острое, быстрое и безраздельно удовлетворенное.

— Наконец-то. Надоели, как назойливые мухи, жужжащие под ухом. Тупое, методичное топтание — худший способ что-либо найти.

Он помолчал, его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по моему лицу.

— Но мои дела от этого лучше не становятся. Мне нужен еще месяц. Как минимум. Чтобы восстановить хоть толику того, что было, чтобы привести систему в относительный порядок. И все это время тебе придется продолжать выполнять свою часть договора. Кормить, поить и обеспечивать тишину.

— Я не против, — тут же без раздумий ответил. — Я рад, что встретил тебя.

И это была чистая правда. За эти недели наши односторонние, а затем и сухие беседы стали чем-то важным, необходимой отдушиной. Он был единственным существом, кому я мог выговорить все, что копилось внутри, не боясь насмешки или упрека.

А его колкие советы помогали расставить в голове все по полочкам. Я начал к нему прикипать, к этому грубому, молчаливому, невероятно могучему существу из мира, о котором я мог только догадываться.

Он отвел взгляд, его длинные, тонкие пальцы слегка пошевелились на коленях, будто перебирая невидимые нити. В этом движении была тень какого-то странного беспокойства, даже смущения. Но слов он не нашел, или не захотел их произносить.

А через три дня, когда я снова принес еду — на этот раз это была густая похлебка с крупой и остатки жареной рыбы — и начал свой очередной монолог о том, как пришлось выравнивать покосившуюся калитку у соседей, он неожиданно прервал меня.

Его голос прозвучал в полумраке пещеры низко и ровно, безо всякого вступления:

— А как продвигается твоя практика? Позы. Сколько освоил?

Я оживился, отложив в сторону пустой горшочек.

— Шестую из восьми удалось закрепить. Вчера получилось сделать переход от пятой к шестой три раза подряд, хотя и с трудом. Думаю, еще через пару месяцев и до восьмой, заключительной, доберусь. Потом можно будет начинать Сбор по-настоящему, да?

Он покачал головой, и в этом медленном, уверенном движении была ледяная ясность.

— Через месяц, когда восстановлю достаточно сил, чтобы отсюда выбраться, я уйду. Сразу. Мне здесь, в этой… глуши, больше нечего делать. Моя задача — выжить и уйти. Чем дольше я тут, тем опаснее, в том числе и для тебя. Так что, если ты хочешь получить от меня что-то еще, помимо этой книжонки, — он кивнул в сторону моей груди, где я носил завернутую в тряпицу книжечку, — если хочешь, чтобы я что-то показал или объяснил, ускоряйся.

Мое настроение, такое приподнятое минуту назад, резко рухнуло, словно сорвавшись с обрыва.

— Я не могу быстрее! — В голосе прорвалась давно забытая нота отчаяния. — Каждая новая поза требует уйму еды, сил, времени на восстановление! Я и так ем за троих, тетя Катя уже косо смотрит, бормочет что-то про «обжору». Больше она готовить не станет, это точно. А воровать целыми днями, чтобы прокормить и себя, и тренировки… Рано или поздно заметят. Не могу я.

Звездный помолчал, его взгляд, медленно скользнул по стенам пещеры, по низкому потолку, будто заново оценивая размеры и возможности этого укрытия. Потом он перевел его на меня.

— Тогда нам нужно использовать доступный ресурс эффективнее. Притащи сюда тушу того волка, которого задушил. Ту, что у входа в яме.

Я кивнул, развернулся и полез обратно через узкую яму, ощущая скользкую глину под пальцами. Тело волка, пролежавшее на прохладной, плотной земле уже дней семнадцать, было не просто тяжелым — оно стало одеревеневшим, негнущимся монолитом.

Нечеловеческой, всесокрушающей силы, что Звездный влил в меня тогда, в первую ночь, давно не было. Но я уперся ногами в скользкие стенки ямы, сгреб пальцами жесткую, свалявшуюся шерсть и потянул на себя, задействовав спину и ноги.

Мышцы ответили резким, жгучим напряжением, и я тут же почувствовал, как знакомый, плотный жар в глубине живота отозвался направленной волной, которая прилила к рукам, к плечам.

Это было трудно. Пот крупными каплями выступил на лбу и залил глаза, дыхание стало хриплым. Но туша с противным, чавкающим звуком оторвалась от земли и, описав короткую дугу, с глухим, влажным стуком свалилась вниз, в пещеру, сотрясая пол.

Спустившись следом, отряхивая с рук грязь и шерсть, я попытался оттащить ее подальше от входа, вглубь пещеры. Но это было бесполезно. Мускулы дрожали от перегрузки.

— Не могу, — выдохнул я, вытирая лоб рукавом. — Слишком тяжело.

Звездный, наблюдавший за мной все это время с каменным, ничего не выражающим лицом, тяжело, будто с усилием, вздохнул:

— Помоги мне встать.

Я подошел и осторожно, чтобы не задеть его раны, просунул руку ему под локоть, другую — под спину. Его тело было удивительно легким и хрупким под тонкой тканью мундира, словно у большой птицы.

Он оперся на меня, и его пальцы впились в плечо с такой силой, что стало больно. Мы двинулись медленно, шаг за шагом, к краю Берлоги. К тому месту, где пол обрывался в пещеру. Он сел на землю, свесив ноги в темноту, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли и крайнего напряжения.

— Сейчас я тебя спущу, — предложил я, готовясь взять его на руки, как тогда, из воронки.

— Не надо! — резко, почти отрывисто мотнул головой