П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов

«К началу избирательной кампании, приблизительно в середине февраля, страх перед всеобщей революцией значительно ослабел, красный призрак побледнел от времени и от собственных неудач. Напротив, произвол правительства стал расти пропорционально уменьшению опасности. Очевидно было желание вернуться на старый путь, обратить в мертвую букву Манифест, принципы которого начали уже проникать в сознание народа и из партийного лозунга обращаться в национальный символ веры. Свежо было еще предание о Дальнем Востоке; по мере увеличения сознательности росло недовольство старым порядком, который не хотел умирать. Все это создавало ярко оппозиционное настроение. Даже у тех, кто был запуган революцией, рождалось сознание, что предотвратить ее можно только путем своевременных реформ, а их-то и не желало правительство. Вместо амнистии и умиротворения после победы оно стало сводить счеты с противником за все грехи эпохи освобождения. Чем больший круг лиц захватывали репрессии, тем шире становился и круг оппозиции. Не традиционный студент и интеллигент подвергался теперь преследованию, а рядовой рабочий, подлинный пахарь: народ почувствовал на себе самом всю тяжесть политического бесправия. Таким образом, широкие слои населения были если не революционизированы, то отброшены в оппозицию, когда открылась выборная кампания»[86].

Другой кадет, А.А. Кизеветтер, писал: «Март прошел уже прямо в каком-то вихре. Митинги происходили ежедневно… Крайне левые партии бойкотировали выборы и не выставляли своих кандидатов, их ораторы выступали на митингах только для пропаганды своих взглядов»[87]. Октябрист С.И. Шидловский свидетельствовал: «Говорили много о западноевропейских порядках, причем ораторы доказывали, что все они устарели, и почему-то особенно часто упоминалось о Новой Зеландии. Одним словом, происходило нечто в достаточной мере хаотическое и весьма возбужденное. Среди составлявших большинство крестьян весьма определенно намечалось настроение не выбирать господ, но относительно того, кого выбирать, ничего определенного не выяснилось… Настроение было таково, что предпочитали шуметь и митинговать, чем делать дело»[88].

Трудовик Т.В. Локоть смотрел на первую думскую кампанию несколько по иному: «Как бы то ни было, но наряду с торжественными заявлениями о свободе выборов были приняты и «зависящие меры» домашнего порядка для законного пресечения и предупреждения нежелательных влияний – прежде всего, конечно, на предвыборных собраниях. Устраивать предвыборные собрания вообще было чрезвычайно затруднительно. Полиция, этот властитель провинции, вообще не одобряла стремление обывателей устраивать собрания, а тем более обывателей, за которыми была хоть тень репутации «беспокойных», то есть принадлежащих или примыкающих к воззрениям всех партий левее Союза 17 октября. Сторонники же партий вправо от кадетов предпочитали или устраивать келейные, домашние собрания, на которых участвовали только избранные обыватели и обсуждались только способы устранения намечавшихся избирательных трудностей, или же прямо обделывать такие дела, как невключение в списки нежелательных избирателей, способы возможно меньшего осведомления избирателей о выборах, наконец, другие простейшие способы привлечения сторонников и устранения противников. В тех случаях, когда в руках «правых» находилась власть – городские головы, председатели земских управ, – подобные дела и способы до известной степени удавались, особенно если среди обывателей не находилось достаточно энергичных «левых», которые могли бы парализовать махинации «правых». А ведь недостаток энергичных «левых» в провинции или парализованность их действий благодаря воздействию администрации – явление слишком обычное и общеизвестное. Предвыборная картина в провинции поэтому сплошь и рядом представлялась почти совершенно мертвой»[89].

Активный участник право-монархического движения в Москве Б.В. Назаревский совершенно по другому воспринял первые выборы в Думу. Так, в частности, он отметил, что «коренная народная масса осталась глубоко равнодушной к выборам. Если в Москве на выборы явилось сравнительно с другими городами очень много народу, то в провинции, наоборот, в дни выборов большинство сидело дома, как будто совершенно не отдавая себе отчета, к чему назначены эти выборы и зачем нужна будет впоследствии сама Государственная Дума… крестьяне… молчали и только прислушивались, что… говорили другие. А ведь голос-то русского крестьянина был наиболее нужным, был наиболее ценным. Вековой молчальник так и не высказался, так и не услышали его ни Россия, ни царь… От имени крестьянства брались говорить очень многие, некоторые из них, вроде Аладьина, Жилкина, Аникина – даже крестьяне по происхождению, но только по происхождению, по паспорту и не больше. Все эти мнимые крестьяне давным-давно оторвались от матери сырой земли, давно позабыли, да, наверно, и не знали никогда, каковы настоящие, насущные нужды крестьянства, в чем легла его вековая печаль, его бесконечная тоска о лучшем будущем»[90].

Всего в I Государственную думу было избрано 448 депутатов, представлявших преимущественно либерально-буржуазные и демократические партии: 153 – кадета, 107 – трудовиков, 70 – «автономистов» (депутатов национальных окраин: польская группа – 32, группа западных окраин (украинцев) – 20, литовская – 7, латышская – 6, эстонская – 5), 13 – октябристов, 105 – беспартийных и семь прочих[91]. В целом I Дума оказалась слишком радикальной, более «левой» по политическим воззрениям, чем этого ожидали царь и его окружение. Особенно выделялись депутаты-трудовики, которые вообще потребовали конфискации помещичьих земель. 26 апреля 1906 г. министром внутренних дел был назначен саратовский губернатор П.А. Столыпин. Назначение П.А. Столыпина на пост министра внутренних дел и открытие Думы, состоявшееся 27 апреля 1906 г. (то есть на следующий день), фактически совпадало по времени.

Работать Государственная дума должна была в столице Российской империи г. Санкт-Петербурге в Таврическом дворце, который находился на месте дома Г.А. Потемкина (третьего мужа императрицы Екатерины II). В 1783 г. Екатерина II приказала архитектору И.Е. Старову построить на месте данного дома «роскошный дворец наподобие Пантеона» и назвать его Таврическим (в честь взятия Тавриды, то есть Крыма) и подарить его Г.А. Потемкину – «великолепному князю Тавриды». После этого она выкупила этот дворец за 460 тыс. руб., но в феврале 1791 г., когда Г.А. Потемкин вернулся в столицу после победы под Яссами, опять подарила ему. Однако 5 октября 1791 г. Г.А. Потемкин умер, и дворец был опять выкуплен в казну. В 1797 г. при Павле I Таврический дворец был передан конно-гвардейскому полку, а все вещи были перевезены в только что отстроенный тогда Михайловский замок. В 1802 г. по указанию Александра I дворец был восстановлен в прежнем виде[92]. В середине и конце XIX в. у дворца не было строго определенного назначения. Иногда здесь проживали те или иные члены императорской фамилии, у которых не было собственного «именного» дворца. Время от времени здесь селили почетных гостей русского императора, и не только иностранных. Например, в 1826 г. Мария Федоровна пригласила пожить во дворце придворного историографа Н.М. Карамзина; здесь же он и умер. В конце XIX в. и начале