Дэн Сяопин - Александр Вадимович Панцов

В конце июля в этот город прибыл и новый эмиссар Москвы (Рой и Бородин по приказу Сталина уже уехали из Ухани и вскоре должны были покинуть Китай). Им был Виссарион Виссарионович Ломинадзе, старый член большевистской партии, близкий соратник Сталина, бывший секретарь ЦК КП(б) Грузии и один из руководителей Исполкома Коминтерна (в Китае работал под псевдонимом Николай Вернер). Он сразу же заявил Цюй Цюбо и Чжан Готао, что послан «сюда для исправления многочисленных ошибок, допущенных в прошлом работниками Коминтерна и ЦК КПК в ходе китайской революции»{189}. Ломинадзе передал Цюю и Чжану требование Политбюро большевистской партии созвать чрезвычайную партийную конференцию КПК для реорганизации руководства партии и выработки нового курса{190}.

За несколько дней до приезда высокого гостя члены Временного бюро ЦК Коммунистической партии Китая и сами начали разрабатывать новую политику. Страстно желая «пустить кровь предателям революции», они решили в ближайшее время организовать вооруженные выступления в гоминьдановской армии, а также в деревнях четырех провинций (Хунани, Хубэя, Гуандуна и Цзянси). В ходе деревенских мятежей они надеялись поднять крестьянскую бедноту на аграрную революцию в период сбора осеннего урожая, когда арендаторы будут рассчитываться с землевладельцами.

Ломинадзе горячо поддержал этот курс. И в ночь с 31 июля на 1 августа в городе Наньчане (провинция Цзянси) посланный туда Чжоу Эньлай, а также другие представители Временного бюро вместе с командиром 20-го корпуса HРА Хэ Луном (экс-бандитом из западной Хунани, который сочувствовал коммунистам), а также членами компартии Е Тином — командиром одной из дивизий 11-го корпуса, Лю Бочэном — бывшим командиром 15-го корпуса, и знакомым нам Чжу Дэ — в это время начальником Бюро политической безопасности города и командиром инструкторского полка 9-го корпуса, подняли первое восстание. Повстанцы (общей численностью двадцать с лишним тысяч солдат и офицеров) захватили Наньчан, но оставаться там не собирались. 3 августа они вышли из города в направлении порта Сватоу (восточный Гуандун), где должны были получить оружие из СССР. Однако в конце сентября – начале октября 1927 года потерпели сокрушительное поражение на подступах к Сватоу, после чего их войска развалились. Хэ Лун и Лю Бочэн бежали в Гонконг, Е Тин пробился в гуандунский уезд Луфэн, а Чжу Дэ во главе отряда в тысячу человек начал тяжелый переход в сторону границы провинций Гуандун и Цзянси.

Между тем 7 августа в Ханькоу Цюй Цюбо и Ломинадзе провели чрезвычайное совещание ЦК китайской компартии. Проходило оно на квартире одного из бывших советских советников уханьского правительства Михаила Осиповича Разумова (китайцы звали его Ло Думо) и его жены Анны Лазаревны, расположенной на втором этаже большого трехэтажного дома европейской постройки на территории бывшей Русской концессии по адресу: Саньцзяоцзе (улица Трех религий), 41. В совещании приняли участие 25 человек, из которых только 15 входили в состав высших органов партии (Центрального комитета и Контрольной комиссии). Как технический секретарь присутствовал там и Дэн Сяопин, прибывший на квартиру Разумовых вечером 4 августа, за 3 дня до начала совещания, чтобы его подготовить. Он сидел в углу у окна за небольшим столиком и вел протокол. В дискуссии не участвовал, да ее, собственно, и не было.

Говорил в основном Ломинадзе, подвергший китайских коммунистов резкой критике. Знавший русский Цюй Цюбо, интеллигентный юноша в больших круглых очках, переводил, неистово кашляя, поскольку страдал туберкулезом. Он же затем от имени руководства партии сделал самокритичный доклад. С посланцем Москвы лучше было не спорить: в условиях кризиса компартия, как никогда, нуждалась в финансовых вливаниях Коминтерна. В прениях выступили только пять человек, среди них — дважды — высокий хунанец лет тридцати четырех, которого Дэн видел впервые. Этот партиец говорил страстно и убедительно, критикуя прежнее руководство в основном за «ошибки» в военном и крестьянском вопросах. «С этого момента нам следует уделять величайшее внимание военным делам, — сказал он. — Мы должны знать, что политическая власть рождается из дула винтовки»{191}. Он также предложил экспроприировать землю у всех, кто владеет более чем 50 му [то есть 3,3 га], атаковать «зажиточных крестьян» и относиться к членам тайных обществ и бандитам, как к «нашим братьям», привлекая их на сторону компартии{192}.

Эти радикальные идеи звучали нетривиально и даже как-то не по-большевистски. Ведь у выступавшего получалось, что Компартии Китая надо срочно создавать армию из бандитских, бедняцко-пауперских и люмпенских элементов, которых можно привлечь на свою сторону только путем конфискации земли у всех более или менее имущих жителей деревни, в том числе мелких дичжу и крестьян (ведь под категорию «зажиточного» в глазах люмпена мог попасть любой трудящийся земледелец).

Тогда никто в руководстве партии и Коминтерна так прямо не ставил вопрос ни о решающей роли военного фактора в революционном движении, ни о союзе коммунистов с люмпенами и бандитами против крестьян. В Москве Дэна учили совсем по-другому, так что он не мог не запомнить выступавшего.

Звали горячего хунаньца (которого, кстати, за излишнюю левизну тут же раскритиковал Ломинадзе) Мао Цзэдун, и был он очень известным коммунистом: одним из основателей партии, делегатом ее I съезда, организатором хунаньской партийной организации, кандидатом в члены ЦК Компартии Китая и бывшим кандидатом в члены ЦИК Гоминьдана. В партии Мао называли «королем Хунани», признавая его высокий авторитет среди коммунистов этой провинции, а также считали крупным знатоком крестьянского вопроса.

Сам же Мао не обратил внимания на низкорослого секретаря ЦК, который едва доходил ему до плеча. Дэн все еще был незначительной фигурой, да и сидел в своем углу, ведя протокол, очень тихо. «Люди потом говорили, что мы встречались в Ухани, — вспоминал Мао в 1960 году, — но я совершенно не помню. Может, и встречались, но уж точно не разговаривали!»{193} Вскоре после совещания «король Хунани», избранный на нем кандидатом в члены Временного политбюро, получил от Цюй Цюбо, исполнявшего тогда обязанности Генерального секретаря ЦК, задание вернуться в родные места и поднимать там восстание «осеннего урожая»{194}. И к середине августа 1927 года он покинул Ухань.

В конце сентября или начале октября 1927 года из Ухани выехал и Цюй Цюбо. Вместе с аппаратом Центрального комитета он переехал в Шанхай. Вскоре туда же перебрались многие другие руководители партии. Прибыл туда и Дэн. К тому времени, следуя директивам Коминтерна, Центральный комитет компартии провозгласил начало борьбы коммунистов за создание советов в Китае. Указания об этом Цюй получил через советского консула в Ханькоу 20 сентября