Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

удовольствии, которое зритель испытывает, отвечая на подсказку художника; и поскольку доля труда, доверяемая художником зрителю, становится в дальнейшем всё более значительной, этюд оказывается вполне созвучен общему ходу развития искусства Нового времени.

В этом отношении, как и во многих других, обнаруживает свою неявную силу мысль Мерло-Понти: в плетении фраз, призванном выявить некий более коренной, нежели тот, с которым мы имеем дело обычно, опыт, он рассеивает нечто, разумеется, не ложное, но облеченное мыслью в слишком категоричную форму, а на самом деле соответствующее лишь самым поверхностным слоям опыта. Вернемся же к нашему прирожденному восприятию, которое продолжает живописное выражение. Незаконченность этюда, по мысли Мерло-Понти, оправдана тем, что и само восприятие никогда не бывает завершенным. «Оно дает нам мир, пригодный для выражения и осмысления, лишь в частичных перспективах, за которые этот мир выдается со всех сторон»[53]. Иначе говоря, обоснование этюда заключается в том, что мы вообще воспринимаем не иначе как в этюдной форме. А если так, то существует и другая логика общения: коль скоро объективная, предписывающаяся чувствам очевидность, которую обычно связывают с восприятием, разрушена, эта логика уже не должна опираться – дабы выразиться в «непрямой речи», каковою является живопись, – на некую «предустановленную природу», предполагающую данный, сформированный объект, лишь указать на который остается значению. Напротив, само значение, изначально и неразрывно связанное с перцептивной активностью, формирует и «учреждает» этот объект. Таким образом, свойственная этюду незаконченность не столько знаменует разрыв, предпринятый модернистским искусством, сколько составляет саму истину живописи, взыскуемую – с определенного момента – без оговорок; более того, посредством этой истины она способна открыть условия – неполноту, расщепленность – пришествия в мир смысла.

Нетрудно, впрочем, видеть, что обходят эти рассуждения и о чем они умалчивают. Пусть психологическая точка зрения чем дальше, тем тоньше разъясняет, какого рода субъективная операция порождает удовольствие от разглядывания этюдов; пусть феноменологическая точка зрения открывает укорененность этюда в самом строении нашего бытия-в-мире; однако ни та ни другая не дает отчета о том, что составляет собственную действенность этюда как произведения в полном смысле слова, а если и дает такой отчет, то в косвенной форме, представляя этюд в качестве источника удовольствия или условия возможности смысла. Между тем этюд оправдывается не одним лишь удовольствием, которое он вызывает, будучи сделан, и может быть понят не только как проводник значения – более удобный, потому что менее скованный. Если нужно объяснить этюд, составляющий произведение, этюд в его действующем свершении, в процессе, который он образует, то анализ способностей – воображения или, на более глубоком уровне, восприятия – кажется для этого недостаточным (феноменология восприятия уводит нас глубоко к корням «воплощенного» субъекта, но всё же не покидает его перспективу). Воображение заканчивает незаконченность наброска, говорит психология; наше восприятие само по себе незаконченно и даже не может быть закончено, говорит феноменология. Но между ними, не затронутым ни той ни другой, остается тот факт, что произведение способно совершиться, не расстилаясь перед нами в деталях, или что оно с особой силой производится как раз тогда, когда скрывается и не преподносится как «произведение». Оба рассуждения молчат о том, что заполненность и полнота – не одно и то же; короче говоря, они не объясняют, в чем же изъян законченности. В крайнем случае, чтобы прояснить это плодотворное преддверие произведения в сравнении с его слабостью в законченном виде, приходится, не надеясь найти причину, прибегать к онтологической надбавке: так, кажется, поступает Полан[54], отодвигая еще дальше «мета–» метафизики и ссылаясь на некий «другой объект», «неуловимый» и будто бы «нетленный» Объект, к которому художник бесконечно приближается и в виду которого объекты нашего обычного восприятия, схватываемые кистью, суть не что иное, как «разломы» и «трещины».

3

Не лучше ли, однако, выйти из онтологической складки и помыслить этюд как произведение, не заботясь о наделении определенной формы полнотой бытия? И вообще, если представление этюда ставит западную мысль в безвыходное положение – в этом я вижу очередной симптом, – то почему бы не поискать другой источник связности, другую, еще не опробованную нами возможность сделать этюд постижимым? Или, если подойти к тому же с другой стороны, я жду прояснения ценности этюда per se[55] от «Дао дэ цзин», потому что Лао-цзы исходит не из бытия и определенности, а из способности свершения-достижения, которая представляет собой действующий потенциал в многообразии феноменов и процессов (понятие дэа); и еще – потому что его мудрость в том, что он учит нас, как не потерять эту способность. Обозначив момент, предшествующий актуализации-индивидуации, как плодотворные верховья дао, Лао-цзы, очевидно, сразу осмыслил этюд как стадию, на которой еще не раскололась и не рассеялась полнота, на которой все возможные «так», едва намечаясь, еще не исключают друг друга. Но почему действенность оказалась, таким образом, заключена в верховьях, в преддверии? На чем основана действительность действия? Изучая само строение действия, Лао-цзы приходит к выводу, что действие действительно есть не на той стадии, где оно совершается, а на той, где оно еще производится, где оно еще подлежит (совершению, разработке). То есть на стадии, где оно еще не кажется достаточным-удовлетворительным: если совершённое действие уже не подлежит исполнению и начинает чахнуть, то в преддверии действия, там, где оно еще не установлено, не очерчено и, как следствие, не признано как таковое, как раз и раскрывается его полнота.

Ведь когда мы можем испытать действие некоего качества, например «целого», или «прямого», или «полного»? Не тогда, когда «это» является целым, или прямым, или полным: в этот момент речь идет уже о состояниях, ровно выставленных перед нами, они уже – всего лишь то, что они суть, и мы даже их не воспринимаем (ибо прекрасно с ними знакомы): поскольку они уже ничем не отличаются от самих себя, ничто не может и побудить их к развертыванию. Иначе говоря, выставление действия напоказ оказывается его погребением. Напротив, с точки зрения «частичного»[56] можно куда полнее испытать свершение «целого», с точки зрения «искривленного» – свершение «прямого», а с точки зрения «пустого» – свершение «полного». Так, когда Лао-цзы говорит: «Частичное, из него – целое», «искривленное, из него – прямое» и т. д. (§ 22), это вовсе не парадоксы, а лишь напоминание о полости, из которой всякий раз проистекает возможность полного действия. И наоборот, отнюдь не исчерпываются банальностью слова, следующие далее: «…если [имеешь] мало, то получаешь» (и «если [имеешь] много, то заблуждаешься»). Далекие от плоского морализаторства, они предупреждают – как раз имея в виду действие, – что, когда