Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань

После моего похода к врачу мать стала особенно напряженной. Каждый день она контролировала, как я принимала лекарства, и еще подогревала для меня традиционное снадобье. Каждый день начинался с ее вопроса:

– Сегодня получше?

С учетом больших объемов работы я сначала думала, что труд матери гораздо более изнурительный, чем мой. А по факту мы обе занимаемся, в сущности, одной рутиной. Мне тоже сложно оторваться от работы.

Когда в детстве я видела, что мать собирается уходить из дома, я липла к ней. Иногда это срабатывало, и она меня брала с собой. А иногда нет. Я играла и мечтала о том, чтобы она поскорее вернулась. Если отсутствие затягивалось, то я тревожилась, меня раздирали противоречия – «сердце металось, как обезьянка, а мысли скакали, будто кони». И тогда я садилась у порога и принималась ждать ее. Прошло тридцать лет, а я так же тревожусь, как и в те годы.

Многие мои вещи мать перевезла из деревенского дома в уездный. Были там, среди прочего, ранцы, с которыми я ходила в детстве, шапочки и сережки, которые я носила когда-то, исписанные блокноты, пачки писем и открыток, тетрадки… Мать, считай, стала архивариусом моей жизни. И все, что мы вместе с ней пережили, она помнила: вот вышитая крестиком и подаренная мне надпись «Мир в семье – к успеху во всех делах», вот четыре пары холщовых ботиков на многослойной подошве с головами тигрят – защитников детей, а вот вручную связанные четыре пары носков и четыре шапочки с кроличьими ушками. Все это мать смастерила в тот год, когда смогла выкроить свободное время между походами в больницу и лечением ноги.

Близким я всегда говорила, что забираю мать лишь потому, что хочу уберечь ее от грядущей морозной зимы, из-за которой у нее могут случиться приступы ревматизма. На самом же деле чем дольше я жила с матерью вместе, тем больше мне не хватало ее. В некоторой степени можно сказать, что мое приглашение матери в Шэньчжэнь служило моим же корыстным целям.

«Смерть человека подобна отправлению в дальнее странствие. Человек всегда наведывается в сердца живых» [38]. После кончины тетя часто навещала мать в снах. А мать пересказывала мне увиденное. В сновидениях тетя появлялась на пике болезни. Одета она была в пальто акварельно-розового цвета – символа нежности и уюта, голова перевязана лентой, из-под которой выбивались мокрые от пота волосы. Тетя приходила прямо в администрацию, где работала мать, и распахивала двери. За окном Шэньчжэнь накрывало дождем, мостовые блестели как зеркало.

Во сне мать заговаривала с тетушкой:

– Что случилось, сестрица Сяньлань (так тетю звали при жизни)? Как это ты сумела добраться сюда? Зачем ты ко мне наведалась?

Тетя ничего не отвечала.

– Я нутром чуяла, что ее привела болезнь. А то как бы она иначе смогла прийти? Как бы добралась до Шэньчжэня? Тревожилась я за нее, боялась, как бы она не упала. Хотела поддержать ее. Протянула к ней руки – и проснулась.

Мать еще припоминала многое, связанное с тетушкой.

Узнав, что место в конторе она потеряла, мать, конечно, расстроилась. Но что тут сделаешь? Надо же было достойно проводить тетю в последний путь, ведь с юности они поддерживали друг друга, делили поровну радости и горести.

Все разговоры, возникающие между нами, когда родители были дома, вертелись вокруг тетиного рака и смерти.

Шестой дядя со стороны матери старался скрывать свое горе. Он продолжал отпускать шуточки во время совместных обедов, но как только беседа заходила о каких-то событиях из жизни тети, он начинал рыдать.

За то время, пока тетя ездила на химотерапию в уездный центр, она умудрилась создать пышно цветущий сад. И еще поддерживала дом в абсолютной чистоте. Шестой дядя тоже не хотел зря тратить время, проедать запасы и обременять детей. В последние два года жизни тети он периодически работал на стройплощадке в Сиане. Ведь лекарства и лечение… все это недешево. Шестому дяде на тот момент было 58 лет. Он использовал любую возможность заработать – ведь по достижении 60-летнего возраста на него распространится «Акт об освобождении и возвращении домой»[39]. А стройка – это же 300 с лишним юаней в день! Таких денег он больше нигде не мог заработать. Перед каждым отъездом из дома шестой дядя оставлял тете продукты, набивая холодильник под завязку. Возвращался он, проводил несколько дней с тетей и снова уезжал на шабашку. Так и жили. На их счастье, неподалеку жило немало родных, а все дети оставались в уездном центре. Последние дни тетя проводила не в полном одиночестве. Когда шестой дядя возвращался домой, она, превозмогая боль и слабость во всем теле, готовила ему обед. И в этот раз тетя встретила его домашними пельменями.

Как и любая супружеская пара, сочетавшаяся браком в нашей деревне вследствие стечения всевозможных обстоятельств, тетя и дядя всю жизнь провели в ссорах, но ни разу даже не заговаривали о расставании.

Как описать жизненный путь тети? Если говорить откровенно, то это была жизнь в стесненных условиях, жизнь, в которой тяжелый труд компенсировал невзгоды. 54 года она жила ради других: ради мужа, ради детей. Даже браком тетя сочеталась из уважения к мнению родителей, к тому же – с парнем из той же деревни.

Слово «заработки» предопределило всю ее жизнь, стало неизбежной судьбой, назначенной свыше. В первый раз тетя отправилась на заработки за пределы родного края с подачи моей матери. Для нее все началось в тот момент, когда в деревне Цяньцзяпин, в нескольких десятках километров от нас, обнаружили большие запасы ванадия. Когда я ходила в среднюю школу высшей ступени, там работали многие из нашей деревни. Требовались рабочие руки для строительства мастерских и разработки руды.

Вот отец и мать стали работать там вместе. Мать на стройплощадке готовила еду для рабочих, поначалу получала 1000 юаней в месяц, потом зарплату подняли до 1100 юаней. Отец на прииске строил колодец и стены. Поначалу ему платили по 70 юаней в день, через какое-то время – по 100 юаней в день. Деньги за работу выплачивались поденно. Работал – получил, не работал – остался ни с чем. От рабочих ожидали десятичасовой работы в день – с утра до вечера.

Родители устроили при деревенском доме огород, так что им часто приходилось брать отгулы. Был как-то год, когда они целый месяц потратили на сбор урожая одного лишь