Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань

мне, что дед, ее отец, еще в 50 лет заготовил под себя «большую мебель», а дожил до 88! А бабушка все подготовила еще в 60 с чем-то, упокоившись только в 76 лет. Так что всё, считай, в порядке вещей.

Цветы, прежде чем распуститься, проходят сквозь бури и дожди. Вот и жизнь человека стремится к конечной разлуке[37]. Мать посылала мне видеоотчеты о том, как идут работы. Эти сообщения лились на меня каждый день нескончаемым потоком. Через неделю все было закончено. И мать ощутила уныние и пустоту:

– Все-таки нет смысла в человеческой жизни. Оттрудился век – и все равно готовишь под исход один и тот же ящичек.

Папина сестра была тем человеком, кому мать доверяла больше всех. Каждый раз перед отбытием на чужбину мать именно ей передавала ключи от нашего дома и просила присматривать за садиком. Мать и тетушка устроили брачные дела по «бартеру». Тетя выменяла свое пожизненное счастье на счастье моего отца, а мать выменяла свое счастье на счастье моего шестого дяди. Обе женщины пожертвовали собой ради старших братьев. Одним осенним днем, тридцать два года назад, они сыграли двойную свадьбу. Свадебные кортежи встретились под вековым деревом в центре деревни, и тетя с матерью обменялись украшенными цветами платочками. Вероятно, в то самое мгновение между ними зародилось особое чувство уважения и доверия.

Мать с тетей всегда называли друг друга сестрами. И хотя за два года с момента диагностирования у тети заболевания вплоть до ее ухода из жизни у матери было достаточно времени, чтобы морально подготовиться к неизбежному, все равно ей казалось, что «тот самый» момент настал слишком быстро. В последний раз, когда они разговаривали по видеосвязи по возвращении тети с сеанса химиотерапии, тетушка сообщила матери, что уже не может ходить на дальние расстояния и что наверняка вверенные ее заботам цветы на балконе у нас дома уже завяли без воды, а участок за городом пришел в запустение. По дороге из Шэньчжэня на родину мать провела в поезде целые сутки. Когда же родители вернулись домой из уездной больницы, они, открыв дверь, обнаружили, что цветы не только не засохли, но разрослись пуще прежнего. А хлорофитумы будто взорвались салютом, обвив побегами весь балкон.

«Доля женщин – что у семян»

В октябре на юге Шэньси выдалась особенно хорошая погода с бодряще чистым воздухом. Я воспользовалась каникулами на День образования КНР и съездила на родину.

С тетиными похоронами и устройством «мебели» для себя уже было покончено. Родители, приведя в порядок старый дом, вернулись из деревни в уездный центр. А я, повидав родных, собиралась снова забрать родителей в Шэньчжэнь.

Покуда родители были в Шэньчжэне, я особенно ясно ощутила, что мать оккупировала мое и без того скромное пространство. Весь подобранный «мусор» она совала под кровать. Кухню заполонили всевозможные кувшинчики и баночки. Разделочные доски и кухонные ножи то и дело меняли местоположение. На входе в гостиную вечно виднелись отпечатки ног и витал непонятно откуда взявшийся запах пота…

Когда родители уехали, я снова устроила все по своему укладу: прибрала в комнатах, закинула в стиральную машину все пододеяльники и простыни, которыми пользовалась мать, выложила на крышу и просушила на солнце одеяла, рассортировала «мусор» из-под кровати, поставила разделочные доски у кухонной раковины, чтобы они всегда были под рукой. Квартирка снова приняла уютный для меня вид.

Со времени отъезда матери проходило все больше времени, испарились и следы, и запахи, которые свидетельствовали о ее присутствии в гостиной. Тут я поняла, что сильно соскучилась по матери. И осознала, как много всего она делала ради меня. Я каждый день названивала матери по несколько раз, спрашивала, как тетя, уточняла, чем они занимаются. Иногда матери казалось, что я попусту трачу деньги на звонки, и, теряя терпение, она прерывала разговор на полуслове. Стала она частенько «забывать» телефон. Или просто не брала трубку.

Так она, правда, делала и в Шэньчжэне: выходила без телефона, иногда – за покупками, иногда – на крышу. И я приходила в ярость, когда, набрав ее, слышала вибрирующий у нее на кровати телефон. Когда мать возвращалась домой, я устраивала ей допросы с пристрастием:

– Ну чего же ты телефон не берешь с собой? А если что-нибудь случится? Почему в Вичат не пишешь, что уходишь? На улицах же полно народу и машин! Никто и не узнает, если с тобой что-то приключится!

Мать же с полным сознанием правоты заявляла:

– Да к чему везде носиться с телефоном? Ты боишься, что меня собьет машина или кто-то обманет? Что со мной случится? Два светофора прошла – и всего-то! У нас, мамаш с деревни, глаза поболе вашего видят!

Не прошло и нескольких дней, как мать, по заведенной привычке, «забыла» телефон на кровати и пошла по делам. Чего я боялась? Нежданных новостей. Когда родители были в Шэньчжэне, я, вернувшись домой, сначала громко звала «Мама!», чтобы убедиться, что она дома.

Незадолго до того как я заканчивала работу, мать мне кидала в Вичат сообщение:

– Возвращаешься? Кушать будешь?

Если я возвращалась, то мать не упускала возможности приготовить мне ужин и дожидалась меня. И потом разглядывала меня с нетерпением, наконец, задавала долгожданный вопрос:

– Ну как? Вкусно?

Мать явно ожидала положительную реакцию. И если ответ отрицательный, то на лице читалось разочарование. Дочь вроде бы не имеет права говорить матери, что та как-то не так готовит, но я всегда прямо заявляла:

– Слишком остро.

Или:

– Солоновато.

И в следующий раз мать слегка меняла рецептуру и нерешительно спрашивала:

– Не слишком солоно?

До того как вернуться в уездный центр, мать провела у нас на кухне под звон и дребезжание посуды целый день, налепила несколько сотен пельмешек и убрала их в морозилку.

Был период, когда у меня было что-то неладное с сердцем. Положили меня на кушетку, врач дал мне мячик и сказал, что я могу его сжать, если будет совсем невмоготу. Но посоветовал по возможности не двигаться. Меня впихнули в компьютерный томограф, и уши мои заполонили команды:

– Вдох! Выдох! Не дышите! Вдох! Выдох! Не дышите.

Я выполняла все как просили. В промежутках между распоряжениями фоном урчал томограф:

– Врум… Врум-вум…

Интервалы между командами были то долгими, то короткими, я насчитала их около двадцати. Голова кружилась, были позывы рвоты. А сам аппарат был чисто-белый, как и свет, который рассекал из стороны в сторону тоннель, куда меня положили.