Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

— Мне нравишься ты.

Я закатываю глаза, но внутри всё переворачивается. Вместо ответа я поворачиваюсь к стойке и заказываю два капучино с корицей. Бариста кивает, я возвращаюсь на место и чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу и останавливается на шее. Он даже не скрывает столь наглое разглядывание. Я решаю взять инициативу в свои руки, пока эта атмосфера не съела меня целиком.

— Нам нужно расставить все точки над i, поэтому честность очень важна.

Нокс наклоняется через столик, приближая своё лицо к моему так, что я ощущаю его дыхание. На его лице появляется дерзкая улыбка, от которой у меня по позвоночнику пробегают мурашки.

— Из нас двоих врёшь обычно ты, особенно любишь врать себе. Да, Сэйдж?

Я прикусываю губу, чтобы не нагрубить, и говорю сквозь зубы:

— Я и не собираюсь врать.

Он удовлетворённо откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и жестом предлагает мне продолжать. Его глаза блестят, словно он знает что-то, чего не знаю я. Я нервно кручу в руках салфетку, собираясь с мыслями, и выпаливаю:

— Зачем ты убил котёнка?

Его лицо становится серьёзным, улыбка исчезает, и он отвечает спокойно, без тени сомнения:

— Я его не убивал.

Я приподнимаю бровь, продолжая комкать бумажную салфетку, пальцы становятся влажными от волнения.

— Но ты же прислал ту коробку.

— Да, — просто отвечает он.

Я замолкаю, пытаясь переварить эту информацию.

— Я хотела бы понять, как это — ты его не убивал, но подарил мне его труп.

Нокс ставит локти на стол, подпирает подбородок сложенными пальцами и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде нет ни капли смущения или раскаяния, только холодная прямота.

— Я следил за тобой.

— Я в курсе, — говорю я сухо.

— Я увидел тебя по камерам на заправке. Ты была такая интересная в тот момент, вся такая взволнованная и чертовски красивая. И захотел проверить, что же тебя там так привлекло. Вскоре ты уехала. И я рванул туда, ведь добраться туда не составило никакого труда.

Я сглатываю, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Волнение смешивается с ужасом от того, что он говорит так буднично, словно речь идёт о погоде.

— Я подошёл и увидел этого маленького уродливого котёнка, — продолжает он.

— Он не уродливый, — перебиваю я.

— Не суть. Он посмотрел на меня и продолжил есть. Признаться, он не вызвал во мне никаких чувств, я посчитал это неинтересным и скучным и направился к мотоциклу, чтобы свалить оттуда. Но этот маленький клок шерсти побежал за мной и попал под колёса выезжающей с заправки машины. Я оглянулся и увидел, что его тельце переехало. И я думаю, ты не захочешь узнать всех подробностей.

Я прикрываю рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от того, как легко он это произносит.

— Но зачем ты прислал мне его труп? — выдавливаю я. — Это совершенно ненормально, Нокс.

Он пожимает плечами, и в этом жесте сквозит искреннее недоумение, будто он действительно не понимает, почему я так реагирую.

— Нуууу хз... Я подумал, что ты не должна видеть его в таком виде, и решил привести в порядок.

До меня доходит: тот самый запах, химический и резкий, который я почувствовала, когда открывала коробку. Он вымыл его, обработал и упаковал.

— Я привёл его в нормальный вид, удалил всё, что могло тебя шокировать.

— Но зачем? Почему просто не похоронить? — мой голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, чтобы выровнять его.

Нокс смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то, чего я раньше не замечала, — растерянность.

— Он принадлежал тебе. Я посчитал, что его хозяйка должна решать, что делать с телом. Может, ты захотела бы сделать чучело.

Я закатываю глаза, не веря своим ушам.

— Чучело? — переспрашиваю я, ожидая, что он пошутит.

— Да. Мой отец заказывал чучела доберманов, когда те умирали. Они до сих пор стоят в нашем доме. Думаю, если бы это было приемлемо, он сделал бы чучело и из моей матери. Из нашего дома никогда бесследно не исчезали вещи, которые принадлежали ему, они всегда оставались в нашем доме рядом со своим хозяином.

Ужас сковывает мои лёгкие. И я, кажется, не могу дышать и судорожно начинаю хватать ртом воздух от услышанного.

— В смысле — чучело матери? — спрашиваю я почти шёпотом.

Нокс смотрит на меня пустым взглядом, который я так хорошо знаю, и говорит ровным голосом:

— Отец убил мать, когда мне было четыре.

Я замираю, не в силах произнести ни слова. В голове проносится вихрь догадок, пазл его личности начал складываться в моей голове. После его признания я смотрю на него и вижу не монстра, а ребёнка, которого нещадно ломал отец.

— Нокс, а где ты был в тот момент? — мой голос дрожит, но я не могу не спросить.

— Я был рядом, как всегда в подобных моментах.

Мне становится плохо от его слов, и я пытаюсь прийти в себя, мысленно считая до десяти и стараясь ровнее дышать.

Официантка ставит перед нами две чашки капучино с корицей, и я машинально беру свою, обжигая пальцы о горячий фарфор. Нокс отодвигает свою чашку в сторону и смотрит на меня так, будто разговор окончен и он сказал достаточно.

— Теперь твоя очередь говорить правду, — говорит он, и в его голосе звучит холодная решимость.

Я смотрю на него, и в голове крутится одна мысль: что же ты пережил, Нокс. Теперь я понимаю, откуда взялась вся эта жестокость, его пустые глаза, его манера говорить о смерти как о чём-то обыденном. Он просто не умеет по-другому. Его научили, что боль — это норма, а жизнь — это вещь, которую можно забрать.

Нокс снова наклоняется через стол, сокращая расстояние до нескольких сантиметров, и его голос становится тише, но от этого только опаснее.

— Так что, Сэйдж, что ты ко мне испытываешь? И главный вопрос: ты хочешь меня? Я уже знаю ответ, но хочу, чтобы ты сказала это вслух. Словно сама себе призналась в этом открыто. Поверь, тебе это нужно.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как пульс стучит в висках. Пальцы сжимают край чашки так сильно, что костяшки белеют. Я смотрю в сторону, на постеры с итальянскими пейзажами,