Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

говорилось: “Мы не токмо оного отправляющегося офицера, но и всю его команду Императорской нашей милостью обнадеживаем, повелевая вам их при отправлении к получению чина представить, каковой же они по счастливом возвращении в отечество паки получить имеют; с приобщением притом вечного пенсиона, против получаемого по чину в оном пути жалованья, не зависящего от впредь положенного по чину оклада. А как не могут они, в таком отдалении будучи, смотрение иметь за своею собственной экономией, то сверх того повелеваем им производить во все время пребывания в оной, считая со дня отправления по возвращение, двойное по окладу жалованье, которое, по рассуждению коллегии, и вперед года на два дать можно. Всю сию экспедицию Адмиралтейской коллегии в особливое попечение поручая, повелеваем с оным частую переписку иметь; и не только по временам наставлениями, но и снабжением всем для такого пути надобным, то есть инструментами и картами, удовольствовать. И производить оное предприятие секретным образом, не объявляя до времени сей наш указ и сенату, вверяя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог”[91].

Чтобы скрыть истинную цель экспедиции, Императрица повелела в официальных бумагах именовать предпринимаемые поиски: “возобновлением на Шпицбергене прежде бывшего китоловного промысла”[92]. Затем особым указом государыня ассигновала двадцать тысяч рублей на расходы и препоручила Ломоносову, славному ученому, в то же время единственному великому поэту, когда-либо в России бывшему, а также и лучшему физику, составить инструкцию для этой

Адмирал Василий Яковлевич Чичагов

экспедиции[93]. Императрице непременно хотелось, чтобы экспедиция началась тем же летом, и потому Адмиралтейств-коллегия горячо принялась за работу. В заседании 14-го мая{14} коллегия решила по возможности скорее завести на Шпицбергене избы для зимовья, выбрать удобные суда и, если нет там казенных, то купить их у промышленников и, наконец, единогласно выбрала флота капитан-лейтенанта Бабаева[94] для командования одним из ботов как способного моряка. Бабаева не было в то время в Петербурге и потому за ним послали нарочного курьера. Остальных командиров, и в том числе одного главного, коллегия решила избрать в следующем заседании. 17-го мая коллегия выработала подробнейшую инструкцию для командира Архангелогородского порта, по которой должны были приступить к исправлению имеющихся судов, постройке на Шпицбергене изб и перевозке провианта. Точность инструкции была доведена до смешного; коллегия даже рассчитала, сидя в теплой адмиралтейской зале, сколько пудов и четвертей понадобится — перцу, соли, меду, уксусу, светилен и лампад для отправляющейся команды на шпицбергене{15}.

Когда все распоряжения были сделаны, то коллегия начала бояться, чтобы экспедиция не запоздала, и не встретились бы затруднения, а вследствие того первый же поиск не окончился бы полной неудачей, которая казалась им совершенным позором.

Вице-президент, граф И. Г. Чернышев[95], с такой боязнью говорил об экспедиции, что Императрица стала также сомневаться в возможности удачных поисков этим летом и 28-го мая написала секретный указ коллегии: “Буде коллегия рассудит, что способнее и более успеху ожидать можно от начатия северной кампании предбудущего году, то на оное и Я согласна”.

В конце мая месяца коллегия опомнилась; имеющиеся суда в Архангельске были построены для перевоза припасов, и потому, сколько бы их ни исправляли, они не могли оказаться способными для экспедиции. Тогда было поручено мастеру Ямесу[96] составить чертежи; в заседании 2-го июня их одобрили, и коллегия решила отправить в Архангельск самого Ямеса для постройки этих судов{16}. Чертежи послали вперед с курьером, повелев в кратчайший срок приготовить леса для закладки.

Не смотря на всеобщую суету и поспешность, графу Чернышеву не сиделось спокойно; он жаждал поскорее ознаменовать свое пребывание каким-либо открытием и, как ребенок, с нетерпением ожидал результата поисков; гонцы еженедельно скакали в Архангельск, и он выпрашивал у Императрицы указы{17}, которые бы заставили архангельского губернатора спешить с исполнением требований коллегии. 23-го июня архангельский губернатор Головцын вручил инструкции командирам судов, которые отправились на Шпицберген с избами и провиантом. Главными из них были лейтенанты Немтинов и Еропкин[97].

27-го июня Адмиралтейств-коллегия сделала окончательные распоряжения: главным командиром экспедиции назначила капитана 1-го ранга Василия Чичагова, а на другие два судна — капитана 2-го ранга Никифора Панова[98] и капитан-лейтенанта Василия Бабаева. Всех их на основании высочайшего указа повысили одним чином, но с тем условием, чтобы уехали они еще в прежнем чине, а будущей весной, когда сядут в Коле на суда, Василий Чичагов себя и других объявил произведенными. Это распоряжение было сделано ввиду того, чтобы никто не знал о их производстве, и тайна экспедиции не нарушилась. В коллежском определении 27 июня 1764 г. говорилось:

“Ee Императорское Величество жалует для ободрения при самом отправлении повышением чина; потом, когда их тщанием достигнут благополучно до назначенного места, то могут сами себя объявить высочайшим именем — повышенными другим рангом, а после возвращения из оного похода по рассмотрению их усердия и третьим рангом награждены быть имеют. Во время сего пути всем офицерам, унтер-офицерам и рядовым ее Императорское Величество определяет по их чинам двойное жалованье, а наемным людям — двойную плату против обыкновенной, которое и года на два вперед выдать можно”.

Кроме этих трех командиров при экспедиции были офицеры: лейтенанты Петр Борноволоков, Федор Озеров и Петр Поярков[99]. Последних при отправлении произвели в капитан-лейтенанты. Далее в определении значилось: “Однако к городу Архангельску послать их ныне теми чинами, которые из них Чичагову, как себе, так и прочим, объявить будущею весной, как сядут в Коле для походу на суда, о чем ему дать особый указ и на пакете написать, чтоб оный тогда и распечатать”.

Посмотрим теперь, как была подготовлена экспедиция моего отца. Лейтенант Немтинов на пинке[100] “Слон” с пятью наемными судами отправился 6-го июля на Шпицберген. 5-го августа он прибыл в Клокбайскую губу, пробираясь между льдов, при этом пинк проломило с левой стороны. Гавани были полны льда, и лишь в одну южную им удалось войти 7 августа, где и стали на якорь. 8-го числа начали выгружать избы и строить их; работа продолжалась день и ночь; жили они среди белых медведей. 21 августа Немтинов отправился в обратный путь, но бури и ветры отбили от него остальные суда, и он один вернулся домой. Как Немтинов, так и вся его команда, ослабли до такой степени, что их пришлось всех сменить для поправления здоровья. О четырех