Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

силой, что была поближе, — франками. До сих пор папы соглашались делать вид, что правят с согласия римского императора, пусть император этот сидел уже в Новом Риме на Босфоре. Но в 800 году, воспользовавшись удобным юридическим предлогом (в Константинополе царствовала Ирина — а женщин-самодержиц в истории обоих Римов никогда прежде не бывало), папа Лев III короновал «императором римлян» Карла Великого. Который со своей стороны пытался было установить с возмущенными византийцами подобие взаимного уважения и даже соединить обе империи брачными узами — но, когда эти планы провалились, перед западным презрением к «гречишкам» рухнули последние преграды. Даже окончательное восстановление иконопочитания встретили в державе Карла со скепсисом, хотя в целом католическая церковь по сю пору признает антииконоборческие решения VII Вселенского собора как нормативные: а как иначе, в противном случае история европейского искусства была бы куда более несчастной.

А вот искусство восточнохристианское в конечном счете, как это ни парадоксально, все-таки пострадало. Не сразу, далеко не сразу, но смущенная потребность дистанцироваться от «нечестивого эллинского художества» сыграла зловещую роль. То, что в самой Византии было живой отраслью античного искусства с его приемами, методами и образностью, стало потом формализоваться, засыхать, цепенеть, перетолковываться — и в конце концов породило ходячее представление об иконописи как совершенно автономной художественной (даже скорее метахудожественной) практике. В которой, мол, рабское следование предписанным иератическим образцам и правильное употребление надписей важнее, чем «падшая» интуиция красоты и гармонии, чем индивидуальность, чем человеческое измерение священной истории. Без этих «грехопадших» начал спора об иконах, конечно, не было бы — как не было бы и самих икон.

XI век. Раскол 1054 года: Запад расходится с Востоком

[Нельзя] ни брататься с ними, ни кланяться им, ни целовать его; и из одной посуды не есть, и не пить с ними, и не брать у них пищи. Им же, когда они просят у нас есть или пить Бога ради, давать есть и пить, но из их собственной посуды. Если же не будет у них посуды, то давать и в своей, только потом, вымыв, сотворить над ней молитву. Ибо неправо они веруют и нечисто живут: едят со псами и кошками, пьют свою мочу и едят ящериц, и диких коней, и ослов, и удавленину, и мертвечину, и медвежатину, и бобровое мясо, и бобровый хвост.

Феодосий Печерский. Послание к князю о вере латинской[53]

Всех этих истериков, которым является Богородица и кормит их своими сосцами; всех этих истеричек, у которых при явлении Христа сладостный огонь проходит по всему телу и, между прочим, сокращается маточная мускулатура; весь этот бедлам эротомании, бесовской гордости и сатанизма можно, конечно, только анафематствовать, вместе с Filioque, лежащим у католиков в основе каждого догмата и в основе их внутреннего устроения и молитвенной практики.

Алексей Лосев. Прочие латинские догматы и молитвенная практика[54]

За те годы, что прошли с момента легализации христианства Константином Великим до начала II тысячелетия, церкви Римской было вообще-то не привыкать находиться в расколе с Константинопольской. Если сложить все сроки, в течение которых два предстоятеля, восточный и западный, отказывались от церковного общения между собой, то к XI веку набегает в общей сложности 250 лет. И ничего — как-то примирялись. Ничто не указывало на то, что скандальный инцидент, случившийся в Константинополе летом 1054 года, будет трагичнее, нежели прошлые размолвки. Но длинная, не на одно столетие растянувшаяся череда последовавших событий привела к тому, что православие и католичество именно с этой даты стали отсчитывать свое раздельное существование — в котором горьких упреков, дискуссий, обвинений, ненависти, клеветы и войн больше, чем попыток примириться.

По традиции датой разделения единого христианства на православную и католическую ветви считается 1054 год, когда папские посланники в Константинополе во главе с кардиналом Гумбертом, епископом Сильва-Кандидским, и патриарх Михаил Кируларий обменялись взаимными отлучениями от церкви. В действительности это было лишь эпизодом постепенно нараставших противоречий доктринального, обрядового, культурного и политического толка. Многие из них не утратили своей остроты и до сих пор, несмотря на то что анафемы 1054 года объявили отмененными в 1964 году папа римский Павел VI и константинопольский патриарх Афинагор.

В лето Господне 1054, в 16-й день июля, папские посланцы во главе с кардиналом Гумбертом, явившись на литургию в цареградской Св. Софии, неожиданно вышли к алтарю и произнесли энергичную речь: кто, мол, упорно противится вере святой Римской апостольской церкви, да будет анафема, маранафа. Так пишет сам Гумберт; возможно, что гласное объявление анафемы он добавил в своем сочинении для пущего эффекта, но жест депутации и без того был красноречив: грамоту с анафематствованиями они положили прямо на престол храма. После чего покинули собор, демонстративно отряся прах от ног своих и воскликнув: «Видит и судит Бог!»

Через четыре дня спешно созванный собор под водительством константинопольского патриарха Михаила Кирулария ответил симметрично. И тоже не скупился в своей отлучительной грамоте на красноречие: «Мужи нечестивые и гнусные… люди, извергнутые тьмою (ибо происходят они из западных пределов), в благочестивый сей и богохранимый город явившись… неистовствуя, словно молния, или землетрясение, или изобильный град, или, если выразиться более уместно, лесной дикий вепрь, дерзают посягнуть на правый разум инаковостью догматов…»

И что же? Разве наутро после этого английский рыбак и русский бортник, французский ткач и малоазийский пахарь немедля узнали — и всею душой ощутили, — что теперь уж всё, теперь они друг другу как язычник и мытарь? Разве латинские храмы на Афоне и в Константинополе, греческие монастыри в Италии автоматически превратились в «синагоги сатаны», все до единого?

Нет, конечно. На обратном пути в Рим Гумберт, как говорят, заехал в Киев, где его принимали с честью, а в ответ принимавшие не услышали ни намека на то, что отныне место им с Сатаною и ангелами его. Рюриковичи как заключали династические браки с «латынянами», правившими в Германии, Польше, Венгрии, Чехии, Скандинавии, так и продолжали это делать; к примеру, Евпраксия, внучка Ярослава Мудрого,