Преданная. Любовь и долг - Лия Султан

Я сглатываю ком в горле.

— Аиша, мне сложно сейчас тебе это объяснить, — стараюсь осторожно. — Но мы с папой больше не любим друг друга. И поэтому решили пойти разными дорогами.

«Боже мой, ну что за глупость я несу?» — проносится в голове. Пытаюсь не уронить Анвара в глазах дочери. Не сказать ей, что он никогда меня не любил, изменял много лет, заразил меня и, вишенка на торте, — поднял на меня руку.

Если Аиша узнает всю правду, ей будет больно. Так больно, что я не могу этого допустить. А ей всего двенадцать, и не нужна ей эта грязь между мной и её отцом.

Я выбираю ложь ради неё. Ради того, чтобы она не возненавидела отца. Чтобы не несла этот груз в столь нежном возрасте.

— Но вы же раньше любили друг друга, — шепчет она, всхлипывая. — Я помню, вы были счастливы.

— Были, — говорю я. — И это останется с тобой навсегда. Мы будем любить тебя. Каждый из нас. Просто отдельно.

— Я не хочу отдельно! — она кричит, вырывается, падает на подушку. — Я хочу, чтобы мы все были вместе!

Я молчу. Что я могу сказать? Что я тоже хотела? Что тринадцать лет верила в сказку? Что теперь сказка кончилась и вместо неё - антибиотики, адвокаты и пустота в груди?

Я глажу её по спине, по волосам. Не утешаю словами — они сейчас бесполезны.

— Я буду ездить к папе? — спрашивает она тихо, не поднимая головы.

— Когда всё устаканится, да, — отвечаю. — Он твой отец. Он тебя любит.

Любит ли? Не знаю. Но так должно быть правильно.

— Можно, я побуду одна? — просит она.

— Конечно, жаным.

Я встаю с кровати, выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь.

Бреду в свою спальню и только сейчас тоже начинаю плакать. Пока мне не удаётся справиться с болью.

Может быть, когда-нибудь, когда Аиша вырастет, я расскажу ей всё. А пока я буду её очень любить.

Завтра воскресенье. У нас целый день. Мы будем печь печенье, смотреть фильмы, пытаться жить дальше.

У нас нет другого выбора.

Глава 19

Глава 19

Несколько недель спустя

— Что вы сейчас чувствуете, Жанель?

Мой психолог - светловолосая женщина за сорок, со спокойным голосом и медовым тембром, который обволакивает и расслабляет. Это наша вторая встреча. В первую я сначала долго молчала, а потом меня понесло, и я говорила до самого конца сеанса, пока не пришёл другой клиент. Я говорила, а она слушала и задавала наводящие вопросы.

Кресло, в котором я сижу, глубокое и удобное. Мои руки лежат на подлокотниках. Надежда сидит напротив, но не за столом, а в точно таком же кресле. У неё в руках блокнот, в который она записывает сказанное мной. Я не первая женщина на стадии развода, которая к ней обращается, и, наверное, она знает ситуации похуже, но кажется, будто она документирует мою жизнь, чтобы написать потом статью в психологический журнал. Кто знает?

Я долго думаю над её вопросом. А что я действительно чувствую сейчас? Я открываю рот, закрываю, смотрю в окно на пасмурное небо и отвечаю:

— Я не чувствую ничего… И одновременно чувствую всё.

Надежда не перебивает меня и терпеливо ждёт.

— Мне кажется, внутри всё выжжено. Ни травы, ни земли, ни воздуха. Просто пустота. Я просыпаюсь с ней, засыпаю, ем, говорю с дочерью, работаю — а внутри дыра. И иногда она становится такой большой, что кажется, сожрёт меня.

— Основываясь на вашем рассказе, я делаю вывод, что вы колоссально перегружены, — считает она, — и перенапряжены.

— Может быть, — пожимаю плечами. — Я не знаю. Я вообще перестала понимать, что со мной происходит.

Я замолкаю и впиваюсь пальцами в мягкую ткань обивки.

— Я чувствую отвращение, — выдыхаю. — И злость. Я ношу её в себе, и она не проходит. Я злюсь на него, на неё, на себя, на его родителей. За то, что не видела, не понимала.

— Всё это нормально. Вы и должны это чувствовать.

— Ещё унижение, — добавляю. — После Нового года я должна была пойти на традиционный завтрак, где собираются жёны его друзей, но я не смогла. Потому что никто из его друзей не попал в тот список, даже если они изменяют жёнам, а он попал. И сейчас, когда мы разводимся и пытаемся договориться, я боюсь идти куда-то, потому что знаю: на меня будут смотреть, меня будут обсуждать за спиной. Мне стыдно. И я чувствую, что со мной что-то не так, потому что я не могу совладать со своими эмоциями. Меня учили не показывать их, но я уже допустила слишком много ошибок.

Слёзы не текут, глаза сухие. Только ком в горле.

Надежда медленно качает головой.

— С вами всё в порядке, — заявляет она. — В такой ситуации невозможно быть правильной, удобной и всё держать в себе. Вы проживаете сразу несколько травм, наложенных друг на друга: предательство близкого человека, выкидыш, угрозу здоровью, потерю опоры, когда рушится вся система координат.

Я киваю, понимая, что она права.

— По нашей прошлой встрече я поняла, что вы считаете себя виноватой в выкидыше, но давайте я это развею. Стресс действительно может влиять, но это не означает, что вы виноваты. Этому предшествовали различные факторы, и вы уже знаете, что основной из них - инфекция.

Судорожно вздыхаю, сил держаться просто нет, и снова выступают слёзы.

— Простите меня, — смахиваю их ладонью. — Я никогда не плачу на людях, но в последние недели стала слишком истеричной. Может, это антибиотики так на меня влияют, но стала часто рефлексировать на тему потери ребёнка, инфекции, ощущения того, что я будто грязная и мне не отмыться.

— Жанель, — она смотрит прямо, — вы не обязаны быть удобной. Никому. То, что произошло, — это нарушение ваших границ. Это не делает вас «грязной». Это говорит о его поступках, а не о вашей ценности. Вы чисты, Жанель. Вы не выбирали эту инфекцию или этот обман. Сейчас вы разрушены. Но это не конец вас как личности. Это конец той версии, которая жила во лжи. Ваша