Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

их, все дальше заходили на живую еще траву газона, прямо на глазах превращая его в слякотную топанину. Я вошла в кухню, посмотрела в окно, поежилась от мерзкой, неприютной погоды, пододвинула табуретку к теплой батарее и стала без интереса, тоскливо наблюдать жизнь одного из бесконечного количества дворов и микрорайонов огромного города, невесело радуясь тому, что сегодня у меня свободный день и можно не выходить из уютной квартиры на улицу, не дрогнуть на остановке в ожидании автобуса. Можно бы лежать в теплой постели да почитывать или думать о хорошем, но отчего-то не лежалось и не думалось о хорошем, только болела голова да все разрасталась и разрасталась в сердце тоскливая тревога и захотелось скорей уехать домой от этой пронизывающей сырости, хотя, собираясь сюда, мечтала, что буду все свободное время ходить по городу, любоваться и удивляться его неповторимости.

Размышления мои прервались, когда я увидела в окно, как двое мужчин вытащили из соседнего подъезда громоздкий, давнего выпуска холодильник, не выбирая места посуше, оставили его у кромки истоптанного газона и ушли.

«Кто-то куда-то переезжает, а может, уезжает, — отвлеченно подумала я. — Не очень-то подходящая погода для переезда, но ждать, видимо, некогда…» — Попыталась представить тех, кто переезжает, или, может быть, холодильник собрались отдать в ремонт… Но тут снова появились мужчины: один тащил панцирную сетку от кровати, другой — спинки с металлическими верхними переплетениями и с деревянными четырехугольниками, вставленными посередке. Спинки прислонили к холодильнику, а сетку опустили прямо в грязь. Вернулась Оля — моя давняя и любимая подруга, отводившая внука в детский сад и я на время оторвалась от окна. Ругая погоду, она быстро разделась, переобулась и засуетилась у плиты.

— Сейчас мы сварим кофейку, согреемся… погода ужасная…

Когда я снова посмотрела в окно, на газоне и на асфальте была уже большая куча беспорядочно сваленного домашнего скарба. Перехватив мой взгляд, Оля тоже посмотрела в окно и спросила:

— Помнишь, когда ты приезжала летом, там вон, у зелененького гаража, на солнышке, все сидела такая милая, интеллигентная старушка? Около нее всегда стояли детские коляски, вокруг играли ребятишки — многие молодые мамы, жившие в этом доме, оставляли на время своих детишек под ее присмотром. Потом я потеряла ее из виду, родился внук, прибавились заботы… Как-то услышала, будто она сломала ногу и лежит в больнице. Пожалела, подумала, что навестить бы надо… Но жизнь видишь какая настала: все бежим впереди себя, все торопимся, а оглянемся — не так уж далеко убежали, не так уж много сделали… а чаще и оглянуться-то некогда — все спешим, спешим…

Подруга моя занималась разными делами, то уходила из кухни, то возвращалась.

— Она блокаду пережила, но всю свою семью потеряла и с той поры жила одна… Это все ее, — кивнула Оля за окно и со вздохом обобщила: — Она умерла вчера… Остались ли кто из родных — не знаю. Она-то, наверное, знала всех соседей по дому, а теперь… одни жильцы уехали, другие поселились. Я даже своих соседей по лестничной площадке не знаю, здороваемся по утрам. Если вдруг не окажется хлеба или спичек — не знаешь, у кого и попросить… Не хочешь со мной прогуляться? — прервала свой рассказ вопросом Оля и стала одеваться.

Я отказалась, сославшись на плохую погоду, и снова устроилась у окна. Ребятишки рылись в сваленных вещах, выбирали растрепанные книги, разламывали ветхие стулья и табуретки — что было по силам, пытались разжечь костер, но малюсенький огонек от спички не успевал коснуться бумажки, дождь и ветер гасили его.

Кто бы ни проходил мимо, почти каждый задерживался взглядом на сваленном имуществе, иные наклонялись выискивали глазами что-нибудь нужное или интересное и с брезгливостью извлекали находку. Но вот появился деловитый мужичок со свернутым мешком под мышкой, обошел сваленную утварь, недолго по-приглядывался к холодильнику, затем раскинул мешок на белеющем в грязной сырости кухонном шкафчике, вытащил из кармана телогрейки инструмент и взялся за дело. У меня сжалось все внутри, когда он, повозившись короткое время, вытащил из него мотор, будто сердце из недавно живого еще существа. И меня поразила мысль: «Она, бедная, наверно, не один год копила деньги на него, после — радовалась покупке и не знала, куда его лучше поставить, а этот посторонний человек так запросто с ним расправился…» — И с горькой безнадежностью заключила: «Теперь все! Страшное начало сотворено». И отошла от окна.

Однако выдержала я недолго, походила из угла в угол, порассматривала корешки книг в шкафу и когда снова посмотрела в окно, ужаснулась: пустой корпус холодильника ребятишки превращали то в телефонную будку, то в засаду, потом уронили в грязную лужу и полезли в него, оттирая один другого, превратив поверженный белый футляр в корабль. Солидный мужчина старательно и упорно дробил каблуком старинное, толстого стекла зеркало, освобождая овальную дубовую раму. Деревянные квадраты из спинок кровати были вырваны, панцирная сетка втоптана в грязь… А ведь когда-то эта кровать, заправленная покрывалом или одеялом, с подушками, в белых наволочках с кружевными прошивками, наверное, украшала жилье. Женщина, теперь вот уж покойная, делила на ней в былые годы любовь и ласку с дорогим, любимым человеком, оплакивала во время войны горькую, неотвратимую и вечную разлуку с близкими сердцу людьми; отдыхала на ней и копила силы для наступающего дня и как, наверное, много дум поведала ей в бессонные ночи, когда случалась беда или болезнь… А теперь вот…

А люди продолжали крушить небогатое, но необходимое для живого человека, трудно приобретенное имущество. Женщина и мужчина со скрипом отрывали от старого платяного шкафа лицевые дверцы с сохранившейся на них старинной полировкой и разными украшениями; кто-то разламывал кухонный шкафчик, аккуратно складывая белые, гладкие досочки. От ящиков комода уже оторваны бронзовые фигурные ручки — сейчас много развелось охотников до старинных вещиц, опять вошедших в моду.

— А вот и я! — Оля с улыбкой заглянула в кухню. — Ты все сидишь? Все смотришь? — подошла и тоже постояла у окна. — Она умерла в больнице для душевнобольных…

Я резко повернулась от окна, с изумлением уставилась на подругу. Она отчего-то виновато потупилась и пояснила:

— Оказывается, не так давно приезжал к ней кто-то — или дальний родственник, или давний знакомый. Она уже была больна: не то радикулитом, не то пневмонией. Он взял такси и повез ее в больницу. В одной не приняли — не в том районе проживает, в другой не оказалось свободных мест — со стариками ведь хлопотно, с больными особенно. Повозил он ее,